Танки генерала Брусилова - Анатолий Матвиенко

Александр Васильевич вернулся на мостик. Мичман исчез, место вахтенного офицера занял боцман, за штурвалом – матрос второй статьи.

– Где командир?

– Так что отметить они изволили, ваше высокоблагородие, – несколько злорадно отрапортовал боцман. – Повод знатный. Отдыхают.

– Ну и хрен на него, – негромко ругнулся Колчак, приблизился к переговорным трубам и прокричал, чтобы услышали по всему кораблю: – Братцы! Моряки России! Сегодня впервые на нашем флоте аэроплан спустился на движущееся судно и взлетел с него. Благодарю за службу!

Затурканные и озлобленные матросы, годами не слышавшие доброго слова, толком не помнили уставной ответ. Из труб донеслось «ура» и неразборчивое «…вашвысобродь».

У самых причальных бочек боцман неловко обратился:

– Господина мичмана, как обычно, ваше высокоблагородие?

– Что, обычно?

– Домой. Они завсегда с корабля сами сходить не могут.

– Вам самим не противно? Вы – моряк Русского императорского флота, защитник отечества, а вместо службы ищете извозчика, чтобы отвезти домой пьяную рвань.

– Складно говорите, ваше высокоблагородие. Красиво. Да только куда нам? Здесь кругом так. Слово пытались замолвить начальнику миноносного отряда, у него один сказ – обращайтесь к своему командиру. А тот, кроме стакана, ничего знать не хочет. Вот и говорят агитаторы – пока народ не возьмет власть на флоте, порядку не будет.

Боцман смотрел открыто, но не нагловато, а грустно, словно с пониманием, что в дыру хуже, чем №273, его не сошлют.

– Не буду обещать того, чего не могу. А и оставлять так негоже. На берегу сдаем мичмана патрулю, я пишу рапорт на имя начальника Морского штаба. – Уловив изумление в глазах боцмана и рулевого, Колчак снизошел до объяснения: – Я не подчиняюсь Эбергарду, потому и рапортовать ему не обязан. Скрывать от Адмиралтейства, какое здесь болото творится, не имею права.

– Спишут на берег нашего убогого, – заметил матрос, а капитан первого ранга вздрогнул от того, как величает экипаж своего командира перед старшим по званию. – Нового пришлют, не лучше. Ваше высокоблагородие, на эсминце два офицера положено.

И как к этому отнестись?

Не мое это дело – плетью обуха не перешибу! Так сказал осторожный внутренний голос, воспитанный в морали строгого подчинения в адмиралтейских коридорах. Здесь куча адмиралов, над ними штаб и Морской министр. Наведение порядка на Южном флоте – их обязанность.

Если ничего не сделаешь, ты – подлец, хладнокровно возразила совесть.

– Братцы, есть одна мысль. Только не подведите. На показ взлетов-спусков на барже ожидаю большое начальство из Санкт-Петербурга. Им заявить могу, что для буксировки мне только №273 подойдет. И обязательно та же команда. Привыкли, притерлись, мол. Но чур, этот музей должен блестеть, что с завода. Уяснили?

Матрос глянул на боцмана, который, похоже, имел уважение на лоханке.

– Так точно, сделаем, ваше высокоблагородие. Шепните нам за двое суток. – Он вытер мазок грязи с ладони и пояснил: – Раньше никак. Нас весь Севастополь поднимет на смех, коль мы шаланду без повода драить начнем.

– Как тебя звать-то?

– Василий Шмидт, ваше высокоблагородие.

– Уж не Петрович ли?

– Так точно.

– Сын лейтенанта Шмидта?!

– Обижаете, ваше высокоблагородие. Как в Севастополе – так его сын.

Моряк улыбнулся щербатой улыбкой, украшенной отсутствием части зубов. То ли рукоприкладство, то ли внутренние дела команды. Колчак решил столь глубоко не копать.