Азъ есмь Софья. Царевна - Галина Гончарова

Надо узнать о нем подробнее. Если он не может стать другом прекрасной и просвещенной Франции — значит, его не должно быть.

Справедливости ради, Людовик был не одинок в своих мыслях.

Нечто подобное происходило и в Священной Римской Империи, и в Англии… разве что Вильгельм Оранский в Нидерландах задумался о дружбе с Россией. Благо, кое — какие отношения уже появлялись, уже требовались голландские мастера для постройки шлюзов на Русь…

Остальные же…

Медвежонок вылез из берлоги — и никто не обманывался пушистой шкуркой. Его рассматривали и думали, что выгоднее, натравить на врага — или сразу поднять на рогатину. Мнение медведя никого не интересовало.

Русские варвары…

Фу…

* * *

Остап внимательно оглядывал море. Вроде как и приказ у них был несложный — походить вдоль берега, разведать фарватер, но ведь тут же и турки шляются! Обнаглели, нехристи!

Ужо, задаст им Иван Сирко! Ух, как задаст!

Не было на сечи человека более уважаемого, чем старый воин — характерник.*

* по преданию, Иван Дмитриевич действительно считался кем‑то вроде колдуна, прим. авт.

А уж как не любил он турок с тех пор, как в одной из схваток сложил голову его сын Петр! Глотки бы зубами грыз!

И в поход пошел доброй волей и с радостью, а с ним и войско Запорожское! Кто ж такого атамана ослушается? Это, почитай, удачу потерять, а что казак без удачи? Сирко, говорят, сам черт не страшен… Остап быстро оглянулся — и перекрестился. И тут же, словно нечистый ему глаза отводил, и заметил!

Парус на горизонте!

Схватил подзорную трубу, пригляделся…

Галера! Да не одна… двое турок идут вдоль берега…

— Скидывай мачту!!!

Рев Остапа разнесся на несколько чаек окрест — и казаки ринулись работать. А то как же!

Они‑то из воды выступают на два локтя, так что заметить их сложно. А вот они видят. Сейчас парус уберут, и…

— Давай вон туда, ребята!

Остап махнул рукой, задавая направление. Точного курса не было, но галеры шли на восток, а это вообще чудесно. Теперь до конца дня чайки будут следовать за галерами, держась с солнечной стороны. Поди, разбери, что там, на воде, то ли лодка, то ли блик, парус уже положили… не заметят нехристи поганые! Не в первый раз то проверено!

Да и сам Остап сомнений не испытывал.

Две галеры? Восемь чаек?

Бить или не бить? Разумеется, бить! Это вам не Шекспир, тут сомнения ни к чему!

Да и не так уж много и продержаться осталось, всего‑то часа два, а потом и солнце сядет. Только вот галеры тут себя в безопасности чувствуют, ну оно и понятно. Казаки ж только пришли, вот и не успели поучить лиходеев! На то Иван Сирко с волком и побратался, чтоб у нехристей медвежья болезнь случалась!

Естественно, два часа казаки продержались. На галерах было спокойно, никто не суетился, не готовился к бою, не бегал…

Где‑то за полчаса до захода солнца казаки постарались подгрести поближе, хотя потерять галеру было сложно. Они зажгли огни, опять же, в ночи по воде звуки далеко разносятся, а понятие 'режим тишины' еще не ввели в обиход. Так что казаки, конечно, подкрались поближе, примерно на пару километров — ми стали ждать уже все вместе.

К галерам они погребли ближе к полуночи. Тихо, страшно, молча…

Восемь темных призраков выметнулось из темноты, окружая турецкие корабли. Команда поделилась на две части — одна половина гребла так, что только весла трещали, молча и яростно, а вторая сидела в лодках, разматывая крючья с веревками, уже готовая к бою… и как же неожиданно было для турок, когда по бортам галеры застучали десятки крюков!

Каждая чайка без натуги несла 50–60 человек, поэтому почти сто крючьев впилось в борта что одной, что второй галеры… Словно простучал коротко и сухо смертельный град.

Какое там воевать!

Проснуться половина не успела!

Казаки уже не молчали. Они шумели, они орали, они вырезали всех, кто встретился им на пути. Прижались к веслам и нырнули под скамейки прикованные гребцы, ужасаясь их ярости. Вышел из своей каюты капитан — и тут же упал с чьим‑то ножом в горле. Капитана второй галеры все‑таки соизволили рубануть саблей. Тем паче, что турки не гасили фонари на галерах… куда как удобно для казаков, чьи глаза привыкли к темноте — и теперь турки представляли для них роскошные мишени.

А вслед за первой партией лезли и гребцы, собираясь поучаствовать в развлечении. В каждой чайке оставался, дай Бог, десяток человек — и весьма этим недовольных! Такое развлечение мимо проходит! Ну да ладно, следующий бой — их!

Уже через два часа все было кончено. *

* нечто подобное описывал г. Левасер де Боплан, франц. инженер на службе у поляков, 1600–1673 гг. Насколько он приврал — не знаю. Прим. авт.

На галерах практически не осталось живых турок — так, человек пять, в качестве 'языков'. Сдать на руки Ромодановскому — пусть допрашивает. Просил ведь, ежели получится, кого захватить… ну так для хорошего человека и не жалко!

Остальные были грубо обшарены, раздеты (а чего добру пропадать) — и скинуты за борт. Казаки обшаривали трюм, не особо покамест разговаривая с прикованными рабами — потом. Свой карман — он завсегда ближе к телу, чем чужие нервы. Хотя и видели, что рабы дрожали. Как же ж! Про казаков такие слухи ходили, что самим иногда страшно становилось! Здоровы ж эти европейцы брехать! И глотки‑то казаки зубами рвут, и режут всех, кого ни попадя, и корабли на дно пускают с прикованными людьми…

Разве что новорожденными младенцами казаки не питаются, ну так это еще впереди! Авось, придумают!

Вот и пусть чутка подрожат!

Так что Остап молчал до последнего. И только когда забрезжил рассвет, кивнул Дмитро.

— Переведи им. Доведем корабли до Азова — там раскуем их. Получат жизнь и свободу.

Дмитро послушно перевел, но радостных воплей не дождался. Не верили. Ну и не надо, что он — убеждать их будет?

Сами поймут, когда все сбудется, тогда и поблагодарят. А пока пусть слушаются и лишних хлопот не добавляют!

Ромодановский был весьма рад еще двум галерам — в хозяйстве все пригодится. А турки быстро начали себя чувствовать весьма и весьма неуютно. Казаки не собирались давать им спуску и даже если не решались идти на абордаж по нехватке сил — все равно умудрялись напакостить — подкравшись и от души обстреляв галеру.

Вольной турецкой жизни приходил конец.

* * *

Михайла Юрьевич Долгоруков смотрел на монаха злобными глазками.

— Говоришь, ведомо тебе, кто моего отца сгубил?