Великое заклятие - Дэвид Геммел

— Значит, сейчас ты священник, потому что враги твои — демоны, алчущие невинной крови.

— В поощрении я не нуждаюсь, — улыбнулся Дагориан, — но все равно спасибо.

— Когда ты исполнишь здесь то, что надлежит, поезжай на юг по высокой дороге. Вдали ты увидишь покинутый город Лем, где мы будем тебя ждать.

Дагориан промолчал и с понимающей улыбкой протянул руку. Ногуста крепко пожал ее, сел на Звездного и поехал прочь.

На той стороне реки его встретила Ульменета.

— Ты сказал ему? — спросила она.

— Нет, — ответил он с грустью.

— Почему? Разве он не вправе знать?

— Вряд ли он будет драться лучше, если узнает.

Путники уехали, и Дагориан с глубоким вздохом оглядел мост. Тот, выстроенный из камня, насчитывал восемьдесят футов в длину и двадцать в ширину. Раньше Дагориан видел его только на картах. Прежде столь внушительное сооружение должно было как-то называться, но теперь это название забылось, как и название текущей под мостом реки. Мост воздвигли здесь во времена процветания города Лема. Он, вероятно, обошелся в целое состояние, и на постройке его работали сотни людей. С обеих сторон его украшали статуи, от которых теперь остались только постаменты. Ногуста сказал верно: со временем все забывается. На речном берегу Дагориан увидел торчащую из ила каменную руку. Он спустился туда, разгреб грязь и очистил мраморное плечо. Голова отсутствовала. В кустах отыскалась часть мраморной ноги. Кто-то сбросил статуи с моста — любопытно знать, зачем.

Дагориан напился прямо из реки и вернулся на мост.

— Придется поработать немного, дренай, — сказал ему Антикас.

На северном берегу имелось множество камней и валунов. Два часа Дагориан с Антикасом трудились, вкатывая на мост те, что побольше. За работой они почти не разговаривали, и Дагориан по-прежнему чувствовал себя неуютно в присутствии этого вентрийца с ястребиными глазами. Этот человек отдал приказ убить его; мало того, он приложил руку к истреблению дренайской армии и гибели короля. Теперь Дагориану предстояло сразиться вместе с ним против страшного врага — мысль, что и говорить, не из приятных.

Кроме камней, Антикас нарезал в кустарнике толстых веток, которые его конь волоком доставил на мост. Пристроив их между перилами и каменным заграждением, он наконец удовлетворился, провел коня через препятствие и привязал на том берегу рядом с конем Дагориана.

— Мы сделали, что могли — теперь остается ждать, — сказал он.

Дагориан, кивнув, отошел и сел на перила. Туман рассеивался, и сквозь него проглядывало солнце.

— Не мешало бы поупражняться, — сказал Антикас.

— Нет нужды, — отрезал Дагориан.

— До твоей ненависти мне дела нет, дренай, — процедил Антикас, подойдя вплотную к нему, — но твои капризы меня раздражают.

— Ты убийца и предатель. Довольно того, что я согласился сражаться рядом с тобой. Разговаривать нам не о чем, а в учениях и вовсе нет смысла. Я и без того умею владеть мечом.

— Так ли? Смотри! — Антикас приложил черный клинок к черной толстой ветви, и меч разрезал старое дерево, как масло. — Мы с тобой будем биться бок о бок. Одно неверное движение, и один убьет другого. Случаи, когда соратники в тесном боевом порядке наносят раны друг другу, нередки.

Дагориан, зная, что это правда, слез с перил и обнажил собственный меч.

— Хорошо. Что ты предлагаешь?

— Какую сторону ты предпочитаешь оборонять — правую или левую?

— Правую.

— Отлично. Займи позицию, и мы отработаем самые простые приемы. Неприятель будет вынужден наступать пешим, пробираясь через камни и кустарник. Мы встретим их здесь. Что бы ни случилось, держись справа от меня. Не переходи на мою сторону. Ты уступаешь мне в мастерстве, поэтому не вздумай бросаться мне на выручку. Если подобное намерение возникнет у меня, я подам голос, чтобы ты знал, где я нахожусь.

Некоторое время они упражнялись в боевых приемах, договаривались о сигналах и обсуждали стратегию. Потом, сидя на камнях, подкрепились вяленым мясом из запасов Дагориана и замолчали, думая каждый о своем.

— Никогда еще не дрался с демонами, — сказал наконец Дагориан. — Беспокойно как-то.

— Демон — просто название, ничего более. Они ходят, говорят и дышат, а у нас есть оружие, способное их убивать.

— Похоже, ты крепко уверен в себе.

— А ты нет?

— Я не хочу умирать, — со вздохом признался Дагориан. — Выходит, я трус?

— Умирать никому не хочется. Но если ты будешь думать во время боя, как остаться в живых, умрешь наверняка. Главное для воина — не давать воли воображению, пока он бьется. Вдруг меня ранят, вдруг изувечат, вдруг я умру — такие мысли делают руку нетвердой. Враги явятся и мы их убьем. Вот все, о чем следует думать.

— Легко сказать.

— Не бойся смерти, Дагориан, — улыбнулся уголком губ Антикас, — ведь она рано или поздно приходит к каждому. Я, к примеру, предпочитаю умереть молодым и сильным, чем беззубым старцем, докучающим всем рассказами о своей молодости.

— Я не согласен. Я хотел бы увидеть, как вырастут мои дети и внуки. Испытать любовь и радости семейной жизни.

— Ты уже любил когда-нибудь?

— Нет. Я думал… — Дагориан помедлил, — думал, что люблю Аксиану, но она была для меня только мечтой, идеалом. Такая хрупкая, беззащитная. Нет, я никогда не любил. А ты?

— Нет, — выговорил Антикас, в памяти которого горел образ Кары.

— Как по-твоему, демоны тоже любят? — спросил вдруг Дагориан. — Женятся, заводят детей? Я думаю, что да.

— Никогда не задумывался об этом. Калижкан говорил, что волшебник Эмшарас влюбился в смертную женщину и имел от нее детей, а он был демон.

— Я знаю о нем только то, что он несколько тысяч лет назад наложил Великое Заклятие.

— Да, и для меня это загадка. По словам Калижкана, он отправил все свое племя в пустоту, в мир небытия. Сотни тысяч душ, изгнанных с земли, пребывают там вечно, не имея формы. Есть ли преступление более тяжкое, чем это?

— Почему ты называешь это преступлением? Ведь то, что он сделал, спасло человеческий род.

— Человеческий — да, но Эмшарас не был человеком. Почему же он так поступил? Почему не изгнал в пустоту человека и не предоставил землю своим? Вот что я хотел бы понять.

— Для него это явно имело смысл. Возможно, он думал, что его народ служит злу.

— Еще того не легче! Раз мы полагаем, что он поступил хорошо, значит, он-то сам добрый? С чего же это он стал единственным добрым демоном на свете? А как же быть с дриадами, оберегавшими лес, или с крандилями, хранителями полей и лугов? Они ведь тоже сказочные существа, духи, демоны.