Оловянная принцесса - Филип Пулман

Горожане Андерсбада сносили вниз и уцелевших в бою, и погибших, и немцев, и рацкавийцев. Это было холодное, неудобное, скорбное путешествие, и Медицинский институт маленького курорта все более и более наполнялся: раненые сидели, прислонившись к стенам в коридорах, лежали без сознания в палатах, в клинике гидротерапии, в паровой комнате.

Доктора работали усердно, и все же, надо сказать, они лучше чувствовали себя, когда занимались подагрой и несварением баронских желудков, чем ножевыми ударами и пулевыми ранениями. Лечебные воды были хороши, но не чудотворны — разве только в брошюрах. Директор приказал штабу работников разделить пациентов на группы: на тех, кто мог ждать, тех, кто все равно умрет, и тех, кого можно спасти, если прооперировать их немедленно, и сосредоточиться на последних. В полчетвертого пополудни очередь дошла до Джима.

— Неужели они надеялись убить этого малого? — сказал хирург. — Две пули…

— Три, — сказал ассистент, бросив что-то в фарфоровую миску с громким звяком.

— Три пулевых отверстия, четыре раны… от меча? Похоже на то… потребуется накладывать швы… Кто он?

— Без имени. У него орден чего-то такого на шее; какой-то дворянин.

— Наш или их?

— Наш. Те почище и поопрятней.

— Тогда повнимательней с ним. Нашли еще раны?

Коренастый молодой человек с ножевой раной у глаза и сломанной ключицей пробирался с трудом сквозь толпу людей к коридору, где на диване лежала Бекки, измученная болью и жаждой.

— Фрейлейн Винтер…

— Карл! Это ты? Слава богу! Как ты…

— Они займутся сломанной костью попозже. А так я ничего. Как?..

— Ты знаешь что-нибудь о…

— …Королеве? Не знаю. Я видел, как она падала; думаю, они положили ее в обмывочную комнату. Там они кладут…

Она знала, что он имел в виду: тех, кто погиб.

— Не может быть!.. Что ты теперь собираешься делать?

— Я присоединюсь к графу Отто. Он приказал мне прийти сюда и подлечиться, а потом примкнуть к ним на холмах за Нойштадтом, но я думаю, что здесь еще не скоро начнут заниматься теми, кто может ходить. Я хочу убраться отсюда прямо сейчас.

— Будь осторожен! Пожалуйста, будь осторожен!

Карл пригнулся, чтобы незаметно уйти. На прощание он взял руку Бекки и поцеловал ее.

— До свидания, фрейлейн Винтер…

— О, пожалуйста, зови меня Бекки! Если ты собираешься уйти…

— Я очень надеюсь встретиться с вами снова, Бекки. Когда все это…

Они стеснялись, чувствовали себя неловко. Потом сквозь толпу она заметила краем глаза какие-то униформы у двери — чистые униформы, не мокрые, не грязные и незнакомые: немцы?

— Будь осторожен, — шепнула она. — Иди. Граф Отто будет хорошим командиром. Пожалуйста, останься в живых…

Он снова поцеловал ее руку и исчез.

Прошли часы, а доктор все не хотел ее слушать.

— Отдыхайте, — говорил он. — Лежите спокойно и тихо. Нет ничего лучше для сломанных ребер. Они срастутся снова, но если вы будете волновать себя…

— Вы не понимаете, что из-за вас я еще больше волнуюсь? — воскликнула Бекки. — Я хочу знать, где она. Жива она или нет? Вы можете мне сказать?

— Она? Кто это она? Я думаю, фрейлейн, мне следует прописать вам снотворного. Вам сейчас вредно волноваться.

— Королева! Королева Аделаида! Жива она или убита? Вы обязаны сказать мне! Я ее секретарша, ее компаньонка, ее друг. Это чересчур жестоко. Вы обязаны сказать мне!

Доктор повернулся к сестре:

— Сестра, пожалуйста, принесите мне настойки валерьяны из аптеки. И немного макового сиропа.

Как только сестра вышла, доктор положил свою руку на лоб Бекки и мягко произнес:

— Она жива, она сейчас далеко отсюда, в безопасности. Ее очень сильно ранило: пуля прошла в двух сантиметрах от сердца. Мы еще не уверены, выздоровеет ли она; мы отослали ее подальше отсюда. Если бы мы оставили ее здесь, ее бы точно арестовали снова. У нас уже побывали полицейские из Германии, они перерыли весь госпиталь, и еще какая-то ненормальная… Фрейлейн?

Бекки не нужна была настойка валерьяны; на словах в безопасности такая волна облегчения захлестнула ее, что организм Бекки не смог справиться с ним. Она тут же уснула.

Доктора, разделив пациентов в первый раз на тех, кто останется жив, и тех, кто все равно умрет, не задумываясь, причислили Аделаиду к последним — если только в ней еще теплилась какая-то жизнь. Они положили ее хрупкое застывшее тело в обмывочную, и почти до вечера никто не предполагал, что она очнется. Служитель, укладывая очередного бедолагу, услышал слабый вздох и, повернувшись, увидел, как веки ее задрожали, губы приоткрылись, а пальцы слабо зашевелились.

Девяносто секунд спустя доктор уже щупал ее пульс, а еще через две минуты к нему присоединилась пара старших коллег.

— Необходима операция?

— Да. И немедленно.

— А что потом?

— В каком смысле… в политическом?

— Я слышал, они хотели казнить ее вчера. Она сбежала с флагом. Перевезла его в Шварцберг. Если они обнаружат…

— Город в хаосе. Некому отдавать приказы, кроме немецкого генерала. Я так слышал.

— Если они узнают, что она жива…

— Они захотят вернуть ее себе. Она — символ свободы страны, даже больше, чем флаг.

— Они хотят заставить ее покориться.

— Она никогда не пойдет на это!

— Тогда они посадят ее в тюрьму и заморят голодом. Живая она им не нужна.

— Мы не можем позволить ей умереть.

— Конечно… Но что мы должны?

— Оперировать, во-первых. Потом тайно переправить ее в Австрию. В клинику Шванхоффера в Вене.

— Лучше в Швейцарию. Австрияки…

— Могут использовать ее в качестве заложницы? Пожалуй. Важное замечание. Я знаю одного человека в Крецлингене, в больнице Святого Иоанна…

— Великолепное место. Итак, перенесем ее в операционную.

* * *

Четыре дня спустя Джим Тейлор сидел в инвалидном кресле в швейцарском приозерном городе Крецлингене, мрачно уставившись на конькобежцев за большими галерейными окнами, выходящими на Тринкхалле. Атмосфера внутри была тяжелая, больничная, смесь тишины, паровых труб и карболового мыла. Папоротники цвели в больших керамических вазах рядом с плетеными столами; пожилому джентльмену рядом требовалось около пяти минут, чтобы с громким шуршанием перевернуть очередную страницу газеты. Джим, хмурясь, вытерпел это.