Ричард Длинные Руки - бургграф - Гай Юлий Орловский

— Где он?

Я сжал пальцы на рукояти молота. Воины, громко топая, рассыпались по церкви, сталкивались, бренча доспехами, орали и ругались. Отец Шкред воздел руки к своду, я начал отводить руку для броска, хорошо бы поймать момент, когда на одной линии двое-трое... даже не уловить, а предвосхитить...

Кренкель повернулся ко мне лицом. Какое-то мгновение казалось, что видит меня отчетливо, взгляд пробежал от ног вверх до головы, на секунду мы встретились глазами, затем его взгляд скользнул в сторону: на молот в моей занесенной руке, на каменного святого, которого я почти закрыл собой. Я с облегчением перевел дух, когда он отвернулся и сказал отрывисто:

— Ну?.. Невилль, всё проверено?

— Всё, — прокричал один из воинов. — Здесь мышь не спрячется!

— Уходим, — скомандовал Кренкель. — Обыскать окрестные дома! Все до единого!

Воины гурьбой бросились к выходу, а тот, которого Кренкель назвал Невиллем, торопливо подбежал, отдал салют:

— Капитан, велите перекрыть выходы из квартала? — Кренкель на миг задумался, взгляд метнулся в мою сторону, Невилль застыл в ожидании приказа, Кренкель бросил отрывисто:

— Бесполезно. Если хотел улизнуть, уже улизнул. А если затаился в чьем-то доме, то нам нужны все люди, чтобы перерыть всё.

Невилль откозырял и выскочил за своими, Кренкель вышел последним. На шее поблескивает цепочка, а на груди, если я не ошибаюсь, у него там какой-то хитрый амулет.

Отец Шкред торопливо закрыл за ними двери, лицо белое, как чисто выстиранная простыня, суетливо перекрестился.

— Господь укрыл нас!

— Да, — согласился я, — вот уж не ожидал... Обычно Господь предпочитает, чтобы выпутывались сами.

Он снова перекрестился:

— Господь всегда помогает, не богохульствуй.

— Надеюсь, — сказал я. — Надеюсь, поможет и в городе.

Он покачал головой:

— Зачем вам в город?

— Есть задумка, — ответил я загадочно.

Он снова покачал головой, в глазах кроткая печаль, словно уже видит меня в котле с кипящей смолой, а множество чертей подкладывают поленья в костер, дабы варево не остывало.

— Не судите, — произнес он, — и не судимы будете. Только Господь дает жизнь, и только Он вправе ее отнимать.

— Неисповедимы пути Господни, — отпарировал я. Он посмотрел вопросительно:

— И что?

— Он не станет пачкать руки, — объяснил я, — а вот меня может облечь своим доверием.

— Богохульствуете, сын мой! Хуже того, твоими устами глаголет гордыня.

Я перекрестился, стараясь вспомнить, справа налево или слева направо, спросил:

— Разве не всё в руке Божьей?

— Всё...

— Вот и это было запланировано Господом, — ответил я хладнокровно. — Город, а вместе с ним и божий мир, избавились от пары или чуть больше гнусных гадин. На том, кто их убрал, греха нет. Я достаточно совестливый человек, святой отец... в смысле, в меру совестливый, но не иисусик, так вот я не всякое убийство считаю убийством. После иных мир становится ох как чище!

Он покачал головой, на лице и в глазах укор.

— Как это можно быть совестливым в меру? Совесть либо есть, либо нет.

— Верно, — согласился я. — Но вот совестливым можно быть в меру... Иначе что такое про ложь во спасение, глаз за глаз, если враг не сдается — его уничтожают, кто к нам с мечом?.. Я не нарушил Божьи заповеди... в их основе, а мелкие статьи можно не принимать во внимание. Сегодня они одни, завтра — другие. Скажите лучше, святой отец, можно как-то узнать, что народ говорит про Амелию и ее усадьбу? Какие настроения масс? А то мне как-то тревожно за них...

Он покачал головой,буркнул:

— Скажи уж правду, что за собаку беспокоишься.

— Собака тоже человек, — возразил я. — Почти всегда куда лучше самого человека.

Он вздохнул:

— Узнать нетрудно. Вокруг усадьбы настороженное затишье.

— Насколько настороженное? Он одобрительно усмехнулся:

— Сразу схватываешь, сын мой...

— Жисть такая, — ответил я. — Ждут?

— Еще как. Народу на улицах в том районе больше не стало, но все как будто чего-то ждут. И среди них совсем нет женщин...

— Недосмотрели, — согласился я. — Впрочем, женщин на такие службы еще не призывают. И слава Богу. Хотя надо двигаться к равноправию, но я что-то оконсервативничал... на церковь глядя. Ладно, если в доме всё спокойно... а в городе тоже на это смотрят спокойно?

Он торопливо кивнул:

— Вполне. Там забор хоть и высокий, но в дырки от выпавших сучков можно наблюдать за всем двором. Мне сказали, что ваш друг рыцарь исправно обходит весь дом, он в полных доспехах, а меч не выпускает из рук, осторожный... Госпожа Амелия выходит покормить лошадей, дети бегают с вашей собакой... где вы только и отыскали такого гиганта?

— За Перевалом, — объяснил я.

— Там такие водятся?

— Полно, — заверил я. — Это еще мелкий. Другие вообще крупнее лошади.

Он посмотрел на меня очень внимательно:

— Я боюсь даже представить, что вы задумали.

— Господь велел карать зло, — ответил я. — Кроме того, самое важное: другие увидят, что зло творить нехорошо. Хоть и приятно, но расплачиваться придется. И не только в аду, это уже дело церкви, но и на земле. Об этом позаботятся не только верные воины церкви, но и все порядочные люди.

Он вздохнул, перекрестил меня:

— Сын мой, иногда твоими устами глаголет сам Сатана.

— Так бы я ему и позволил, — ответил я.

— Ты прислушайся к себе, сын мой. В городе орудуют сатанисты, так что берегись, чтобы их тлетворный дух тебя не затронул!