Врата Небес - Антон Карелин

— Н ’харр, — доброжелательно и тихо сказал гнолль. Усмешка искривила его усеянную клыками пасть.

— Да, — кивнул Скрипящий, вставая, — ты сказал, толстяк. Ты выдал им тайну. Прощай.

Толстяк хрипел, схватившись за горло. Глаза его закатились, щупальца сжимали все его тело, высасывая из него жизнь.

«Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш…» — краем сознания услышал бьющийся в судороге ужаса Даниэль.

Остальные присутствующие при все этом также позабивались в углы, растеряв весь свой пыл и всю свою крутость; они с ужасом смотрели, как умирает, худея, иссушаясь у них на глазах, Хозяин «Последнего Приюта».

Худосочный с усмешкой вышел из-за своего стола и подошел к Скрипящему.

Пустой, выеденный изнутри труп бывшего хозяина с шелестом сполз на пол.

— Так-то, ребя, — шмыгнув, носом, проскрипел Скрипящий, черным взглядом оглядывая всех. — Начинается ваша смерть.

— Он выдал тайну и умер, — гулко сказал мощный, пугающе мрачный голос, звучащий повсюду и проникающий даже в тех, кто пытался не слышать его.

— Он оставил вас мне. Я голоден. Только двое уйдут отсюда — те, кто победит… Я сдаю карты.

Перед каждым из живых на крытый досками пол легла большая, черная карта, рубашка которой была украшена ярко-белой звездой.

— Темные карты: убийца, безумец и жнец. Светлые карты: рыцарь, лекарь и паладин. Нейтральная карта: ясновидящий или пророк. Остальные — безгласые и безымянные.

Наступает ночь, и убийца встречается со жнецом. Наступает день, и все вместе решают, кого убить. Наступает ночь, и темные карты убивают одного… Для меня. Я съедаю его.

Наступает день, и все решают, кого убить еще. Паладин может открыть карту и убить любого сам. Но если ошибется, тотчас умрет, а жертва его будет жить. Рыцарь может сделать то же. Но если ошибется, жертва его все равно умрет, а сам он следующей ночью может быть убит.

Жнец может убить убийцу, убийца не может убить жнеца. Безумец также убивает ночью, после темных карт, но только с третьей ночи. Однажды убитый, может сказать, что был любой картой. Лекарь может оживить любого убитого, ночью. Провидец может открыться, и открыть самую слабую из неизвестных темных карт, после чего сам умрет. Его лекарь излечить не может.

Каждая карта дает тому, кто убил, силы. Больше сил — больше возможностей не умереть. Рыцарь и убийца стоят по пять сил, если живы паладин и жнец. Если они мертвы — по одному. Жнец и паладин по семь. Лекарь — три. Безумец и провидец стоят по десять. Безгласые — по одному. Очки темных переходят к темным, очки светлых — к светлым. Очки безгласых — к безгласым.

Кто наберет больше двадцати очков, может вызвать на поединок меня. — Он усмехнулся, так что стены задрожали.

Побеждают темные или светлые. В конце остаются двое. Один выходит на свободу, другой становится хозяином приюта. Я снова начинаю спать… Чтобы потом снова начать есть.

Голос, стихнув, замолчал. Даниэль, сглотнув, увидел лежащую перед собой иссиня-черную карту. Краем глаза (оторвать от нее взгляд он был не в силах) заметил, как остальные тоже с ужасом разглядывают карты, лежащие перед Ними.

Собакоглавый, Скрипящий и Худой взяли свои, не раздумывая. На лице у каждого, после того как они посмотрели, расплылись ухмылки. Собакоглавый обвел внимательным взглядом всех остальных. Остановился на Даниэле.

— Бери, — медленно, с клокочущим в горле рычанием, сказал он. — Все бер-рите!

Даниэль взял свою карту. Она была холодной на ощупь. Звезда ярко блеснула, на мгновение ослепив его. Затем он увидел изображение и надпись под ним, — надпись непонятными рунами, которая к этому явственному рисунку, собственно, и не требовалась.

Юноша сглотнул, хрипло вздохнул, прижал карту к себе и закрыл глаза.

Щупальца, расположившись по всей комнате поудобнее, замерли.

— НОЧЬ, — сказал Он.

— Ну что же ты, человек? — спросил юноша, выступающий из оранжевого портала. — Что же ты медлишь? Не желаешь прекратить эту игру, уничтожить Тварь и отправиться отсюда восвояси?.. Желаешь? Я скажу тебе, кто здесь есть кто. И ты сможешь выиграть эту игру. Выиграть и уйти. Я, Тармаамрат, помогу тебе.

Даже более того, я награжу тебя. Наделю тебя мудростью, которая возвысит твой разум и очистит твой дух. Ты сможешь понять, что произошло с тобой и что происходит с миром. Что грозит тебе и чем можно воспользоваться. Наконец, почему я желаю, чтобы везде была распространена слава о том, что предаю и бросаю своих жрецов… Ты умен. Ты поймешь. Ты сможешь возвыситься среди них. — Юноша усмехнулся, играя подвеской в виде молнии на темном кожаном шнурке. Глаза его смотрели спокойно; бледное, с чуть выступающим подбородком лицо изменилось в прохладной, немного кривой улыбке. Серые глаза смотрели доброжелательно-насмешливо. Светлые волосы были мягкими и тонкими, как лен.

— Подумай, человек. Решайся — и немедленно, тут же получишь в свои руки мудрость, силу и власть. Слышишь, Темнота зовет тебя. Она играет на тебе, словно на арфе. Она ждет тебя. Вставай и выбирай, кому из этих никчемных существ умереть. И я помогу тебе. Ты станешь тем, кто победит в этой игре. Я никогда не предам тебя…

Даниэль слышал, как зовет его властная и недоуменная чернота. Он не пошевелился.

— ДЕНЬ!

Они встрепенулись, просыпаясь, распахивая глаза, — несколько мгновений сидели и стояли неподвижно, дикими взглядами обводя друг друга.

— Что ты сделал! — заорал вдруг один из людей, обращаясь к Ррагнну. — Что ты с нами сделал, ублюдок?!

— Вы что, охренели, что ли?!

— Твари, бля! Давайте убьем их троих! Давайте прямо сейчас навалимся и убьем!

— Ну что? Окосел, образина! Говори, как нам все это мудовство прекратить!..

Они замолчали, злобно всматриваясь в молчащих, неподвижных гнолля, Скрипящего и Худого. Даже второй гнолль, ранее сидевший со своим собратом за одним столом, теперь с ненавистью рычал на него; шерсть его стояла дыбом. Он лучше других чувствовал раскинутые по полу щупальца.

— Ну? — визгливо выкрикнула гарпия. — Чего молчите-то?

— НОЧЬ! — ответили ей.

Кто-то взвизгнул, кто-то от ужаса заорал, кто-то попытался бежать, но угольная, тяжелая, как наковальня, чернота заполнила «Последний Приют».

— УБИЙЦА ВЫБРАЛ, — торжественно провозгласила колышущаяся, оживающая чернота. И в ней родился чавкающий, высасывающий силы звук, в котором потонул резкий, полный ужаса и боли человеческий крик, перешедший в вой, а затем в шипящий хрип.

— ДЕНЬ!

Они ошеломленно уставились на высосанную до корок оболочку огромного толстяка, сына человека и гиганта. Он был похож на выжатую грязную тряпку.

И вот тогда-то, осознав, что творится с ними и насколько довлеет над каждым неминуемый рок, они заорали, заголосили, ринулись на троих, пытаясь затоптать, разорвать, уничтожить их; и трое бросились им навстречу.