Белорские хроники - Ольга Громыко

- А вот и моя старшая дочь! - наконец заметил отец. - Милая, ты сегодня прекрасно выглядишь!

Я небрежно кивнула, не распространяясь, каких усилий мне это стоило.

- Риона, познакомься с Марвеем. Этот достойный молодой человек только что попросил у меня руки Вителии.

Я неубедительно изобразила восторг и изумление. За последние полгода Виткин жених надоел мне хуже занозы в пятке: то серенады среди ночи припрется петь, то камнем с запиской в ее окно запустит и промахнется, а уж эта их беседка...

- Не вопрос, сейчас оторвем и отдадим, - прошипел Дар себе под нос.

Будущий шурин принял мое дурацкое хихиканье на свой счет и побагровел. Папа осуждающе кашлянул. Я, метнув на брата гневный взгляд, протянула Марвею руку для поцелуя.

- Очень приятно познакомиться, - пробормотал претендент на родство. И что Витка в нем нашла? Невысокий, белобрысый, причем уже лысеющий и полнеющий. К сорока годам вообще в колобок превратится. - Я так много о вас слышал... Примите мои искренние соболезнования.

- С чем? - холодно перебила я.

- Ну, я имею в виду...- окончательно смутился Марвей. - Вителия рассказала мне о вашем проклятии.

- Это не проклятие, - отчеканила я. - Я не больна смертельной и уж тем более заразной болезнью, не обречена в жертву дракону и не отпущена на поруки до часа публичной казни...

- Риона! - повысил голос отец, но меня уже несло.

- ...поэтому совсем необязательно целовать воздух над моей кожей, украдкой крутя за спиной кукиш.

- Риона! Немедленно извинись перед нашим гостем!

Я раздраженно задвинула стул и в глубокой осуждающей тишине вышла из столовой, а там и из дома.

Да-да-да, я неправа, дракон меня побери, но как же мне это надоело! И ведь каждый раз зарекаюсь обращать внимание на «сочувствующих», но чем дальше, тем чаще срываюсь.

Проходя мимо клумбы, я оборвала с розового куста несколько бутонов, и теперь мой путь по саду отмечала дорожка из лепестков. Да что этот Марвей себе воображает?! Если Витка действительно рассказала ему о пророчестве, то должна была упомянуть и о том, как я ненавижу поднимать эту тему. Толстяк нарочно меня раздраконил! Нет, ну каков мерзавец! Можно подумать, он бессмертен! Вот запрусь сейчас в комнате, воскурю благовония, войду в транс и ка-а-ак напророчу этому Марвею жуткую и мучительную смерть, а потом в подробностях ему перескажу. Или нет: напишу два десятка копий и разошлю всем его знакомым. Пусть теперь ему соболезнуют!

Смакование мести отравляла уверенность, что ничего я воскурять и писать не буду. После того случая я забросила не только аспирантуру, но и прорицание вообще. Разве что само нахлынет, чаще - во сне. К тому же Марвей вполне мог дожить до ста лет и помереть в своей постели, в объятиях смазливой служаночки. Таким концом его точно не испугаешь!

Самое обидное, что аппетита мне этот дурацкий скандал не отбил, даже наоборот. Но возвращаться в столовую поздно, слуги давно ее убрали. Может, на кухню сбегать? Хлеб и копченое мясо там всегда найдутся.

Я развернулась и ойкнула от неожиданности.

- Папа?!

Отец, вряд ли кравшийся за мной на цыпочках и никак не ожидавший такой реакции, тоже шарахнулся назад.

- Опять задумалась?

- Ага, - виновато призналась я, отбрасывая ощипанную розу. - А ты что тут делаешь?

- Тебя ищу. Пойдем, - отец указал на беседку, - поговорим.

Ох!.. Я покорно поплелась следом, без всяких трансов зная, что он мне скажет.

Неухоженным наш сад казался только на первый взгляд: при более тщательном осмотре на кустах обнаруживались неубедительные следы ножниц, а цветы на клумбах все-таки преобладали над сорняками. В садовниках у нас ходил (вернее, еле шаркал) дедок лет семидесяти, сам напоминающий обомшелый пенек. Выкорчевать его рука не поднималась: тут же развалится. Бабушка как-то принялась распекать отца, что из-за его благотворительности в саду скоро заведутся кикиморы, на что зять огрызнулся, мол, одна здесь уже шастает, и назло ей повысил садовнику жалованье. Дедок обленился окончательно, и сад приобрел восхитительно дикий вид с кучей укромных уголков. Беседка вообще скрылась под плащом виноградной лозы, только вход зияет.

Папа потрогал скамью, нахмурился, взмахнул ладонью, словно желая стереть дождинки, но досок не коснулся: они сами зашипели, исходя паром.

- Садись.

Я со вздохом подобрала платье. Отец остался стоять посреди беседки, скрестив руки на груди. Пятнадцать лет назад я бы разревелась от стыда под его взглядом. С возрастом плаксивость прошла, но стыд никуда не делся.

- Риона, ты несправедлива к Марвею. Молодой человек всего лишь хотел произвести на нас благоприятное впечатление.

- О да, для охотника за приданым это жизненно важно! - Я чувствовала себя законченной склочницей и оттого злилась еще больше.

- Его семья немногим беднее нашей и столь же знатная, - терпеливо напомнил отец.

- Потому что он еще не вступил в права наследования и не начал транжирить родительские деньги направо и налево! Посмотри, у него же на лице написано: «Мот и повеса»!

- Для юноши его лет и происхождения это нормально. Ничего, остепенится... поможем, если что. Но сегодня ты напрасно на него набросилась - парень пытался быть любезным, только и всего.

- Тоже мне любезности - хоронить заживо!

- Возможно, он думал, что тебе это понравится, - пожал плечами отец. - Например, твой дед обожал выслушивать соболезнования и принимать подарки, а один раз даже устроил репетицию собственных похорон. Уверял, что мертвому ему уже будет все равно, зато сейчас - в самый раз на поминках гульнуть...

- Папа!

- Извини, - вздохнул он, присаживаясь рядышком и устало откидываясь на спинку скамьи. - Утешение действительно сомнительное. Доченька, я понимаю, как тебе тяжело. Если бы я мог, я бы с радостью поменялся с тобой местами, но, увы, это не в наших силах...

- Да ничего ты не понимаешь. - Я тем не менее прильнула к отцу, положила голову ему на плечо. - Меня угнетает не судьба, а постоянные о ней напоминания. Эти дурацкие свитки с черными ленточками, букеты желтых роз, сочувственные взгляды, вздохи за спиной... И чем ближе мое двадцатипятилетие, тем хуже! Я теперь даже выйти никуда не могу. В гостях на меня смотрят, как на привидение, а у портного - как на сумасшедшую. Мол, зачем ей это? Надела бы темное платье до пят и сидела себе тихонечко на лавке под липкой, не портя людям настроение... а лучше вовсе в монастырь ушла, спешно грехи замаливать. Такое ощущение, что, если я, сломавшись, тихо и благопристойно повешусь в конюшне, все только вздохнут с облегчением: «Отмучилась, бедняжка!»

- Но ты же не собираешься этого делать, правда? - Отец отодвинулся, обеспокоенно заглядывая мне в глаза. - Скажи мне правду, Риона, ты действительно не помнишь, как забралась на крышу?