Вселенский расконвой - Феликс Разумовский

Первым по законам конспирации было велено величать Кобельборза, Вторым и Третьим соответственно Гирда и Кнорра, Двухсотый же номер носил сам Большой Собак, само собой трехзначный, как и положено ему по рангу.

– В плане Второго и Третьего не в курсе, информации ноль, – ответил лаконично Бродов, – в плане же Первого довожу: укушен в самолете какой-то тварью, плох и помещен на излечение в стационар с симптомами отравления. Тотального. Ветеринар говорит, что очень похоже на кобру. У меня все.

– Так, такую мать, – принялся думать вслух Джонни. – А что с этой тварью летучей? Взяли? Это хорошо. Дохлой? Это плохо. Немедленно сфотографируй ее, фас, профиль, с кормы, и мне сюда по почте на опознание. Телефон ни в коем случае не выключай, будь постоянно на связи. У меня все.

– Пока.

Бродов отключился и принялся расчехлять ноут:

– Сема, будь так добр, сфотографируй эту сволочь.

– Сделаем, – пообещал Небаба, вынул смартфон и взялся за пакет с призывной надписью «Пейте охлажденной». – Ну и вонь.

Да, существо в пакете озона не прибавляло, а благоухало «подснежником», перезимовавшим трупом. Точнее, букетом. Очень, очень большим букетом…

– Ишь ты, словно тот клоп. – Небаба разложил существо на газетке, нашел нужный ракурс, защелкал смартфоном. – Мал, да вонюч. И так вонюч. И этак вонюч. И как ни посмотри, вонюч. Сволочь.

Затем снимки слили на ноутбук, довели до нужных кондиций и в виде закодированно-заархивированных файлов послали братцу Джонни на «мыло». Пусть полюбуется, жаль, понюхать не сможет.

– Ну вот, мой сладенький, у нас не залежишься. – Небаба сунул создание в пакет, потряс удовлетворенно, взглянул на небеса, направился неспешно к величественному Нилу. – Ну что, ребята, обедать-то поедем? – И принялся мыть руки в священной воде. – Ишь ты, теплая-то какая, ну прямо как моча.

– Да, двинули в отель, – собрался Бродов, повесил сумку с ноутбуком на плечо, и они вышли на большую дорогу, не по разбойному делу – отлавливать авто.

Ну, за этим дело не стало, ничуть – момент, и черно-белое каирское такси уже катилось с путешественниками в гостиницу. Не в дорогущий «Нил хилтон» или в какой-нибудь там «Шаратон», нет, в жизнью проверенный четырехзвездочный отель, в который дозволяли поселяться и со зверьем[120].

– Салям, – Данила, бакшишествуя, рассчитался с водителем, с достоинством вошел в немудреный холл и с ходу озадачил арабов на ресепшене: – Ну, как там соотечественники? Туристо с «Шерсти»? Благополучно ли доехали и ходили ли уже на обед?

– Ноу руссо туристо, ноу шерсть, – поводили арабы усами на ресепшене. – Ю вил би зи ферст. Велкам ту Иджипт, руссо туристо, салям алейкум, ваша шерсть.

Выдали ключи, вернули паспорта, заковали руки в пластмассовые браслеты и с командной интонацией кликнули мальчика.

– Хей, бой, шоу мистаз зиа румс. Гоу, гоу, гоу[121].

Откуда-то, словно черт из табакерки, появился мальчик – тощий, похожий на еврея недоросль араб, сутулый, будто на его плечах было вынесено все горе мира. Смотреть на него без слез было трудно, особенно трем здоровым мужикам.

– На, – пожалел убогого Бродов и сунул носильщику доллар. – Ви ауаселф[122].

С легкостью поднял сумчоночку, глянул на корешей и первым подался к лифту – мрачный Небаба и хмурый Серафим двинулись в кильватерной струе. Звякнул звонок, клацнула, закрываясь, дверь, дедушка-лифтер изобразил вопрос:

– Е флор, плиз?[123]

Ехать надо было на третий, предпоследний, под какие-то агонизирующие скрипы, сразу же напомнившие Бродову триллер о пожаре в небоскребе. Однако ничего, поднялись, затормозились, вздохнули с облегчением, вышли в длинную кишку коридора. И вдруг услышали в полифонии, на сорок голосов:

– Врагу не сдается наш смелый «Варяг», пощады никто не желает…

«Черт, – Бродов помрачнел, забыл про триллер, мыслями устремился к Кобельборзу. – Господи, никак уже…»

Нет, ничего плохого не приключилось, это звонила Дорна.

– Привет, – сказала она. – Ну, как вам там отдыхается? Ах, море, воздух, пальмы, аромат цветов, вкуснейшая, с кинзой и томатами шорпа. Завидую тебе белой завистью. Кстати, я бы на твоем месте не заходила в номер – тебя там ждут. Серафима Фомича тоже. Ну, впрочем, если есть желание размяться, то валяйте. Тараса Бульбу своего не пускай, а то будет как с кабсдохом. Ну все, чао, целую. Приятно повеселиться.

– Ну, как у нас, все в порядке? Летального ноль? – взглянул на Данилу Серафим, оскалился белозубо, подмигнул и неожиданно повернулся к двери. – Тс-с, а ведь там кто-то есть. Спинным мозгом чую.

Дверь была коричневой, ничем не примечательной и вела в номер Бродова. Если верить ваучеру, с баром, террасой и зверем-кондиционером.

– Ага, и ждут с нетерпением, – улыбнулся Бродов, послушал, снял с пояса меч и, быстро поладив с немудреным замком, осторожно вошел внутрь. Номер был и правда неплох – просторный, с телевизором, с удобствами. И с целым выводком уже знакомых крылато-ядовитых существ. На редкость компанейских, к слову сказать – едва Данила вошел, как они бросились ему навстречу. Со шкафа, с кондиционера, откуда-то с портьер. Как, верно, им самим казалось, стремительно, во весь опор. Только Бродов уже смотрел на мир глазами Свалидора, и мир этот виделся ему вялым, безжизненным, лишенным драйва и напора. Как в замедленном кино.

«Ишь ты, клином летят, словно журавли», – хмыкнул он, отошел в сторонку и принялся следить за нападающими – их неудержимо несли вперед законы физики. Не прекращая пикирования, они вдруг дружно отверзли пасти, вытянули хвосты и изрыгнули яд, с дальней дистанции, мощно, в унисон, мамбы и ринхальдсы конкретно отдыхают. И сразу Бродов вспомнил Кобельборза – вот так же и его, засунутого в клетку вначале оплевали ядом, а затем, уже никакого, взяли на зуб. Ни увернуться, ни отбиться, ни залаять, ни вскочить, вот она, блин, собачья доля. Эх…

– Ну все, полетали, – ухмыльнулся Свалидор, взмахнул мечом и увернулся от брызг. – Финита вам всем, гады…

Вернее, не совсем, одну тварь пока что он убивать не стал, отрезал ей только лапы и крылья – не из жалости или по доброте – ради исследовательского интереса. Нехорошо прищурился на корчащееся тело, рисующее на паласе осклизлые следы, коротко вздохнул и рассек тварь надвое. Тварь, которая даже и в агонии направлялась к нему, чтобы убить.

– Ну, Даня, как дела? – гоголем вошел в номер Серафим. – А, я вижу, идут, контора пишет. Вернее сказать, написала уже… – Он весь светился от сгорающего адреналина, а в руке держал меч, который драил рушником. Клинок был в мерзких, тягуче-липких разводах, рушник махровым, гостиничного образца. Вонь – убийственной. Впрочем, амбре у Бродова в номере было не лучше.