Подменный князь - Иван Апраксин

Воины на пристани принялись длинными баграми выталкивать струги ближе к середине реки, на днепровское течение. Северяне в молчании продолжали сидеть у бортов своих кораблей, глядя на медленно уплывающий берег. Берег предательства и вероломства, по их понятиям.

Проплыли мимо меня три зловещие деревянные головы на носу хорошо знакомого судна: Масторава, Ведява и Вирява.

В последний момент Любава наконец меня увидела. Ее лицо исказилось, и она вскочила на ноги, будто намереваясь немедленно прыгнуть в воду. Ждан с Канателенем схватили ее за руки и удержали. Сероглазка смотрела на меня, и я тоже не мог оторвать от нее взгляд. Это была трагическая минута бессилия и отчаяния.

Когда спустя время мы с Любавой вспоминали то утро, она вдруг со смехом сказала, что, глядя на меня, стоящего на берегу, уже точно знала, что мы расстаемся не навсегда и что обязательно будем вместе. До сих пор я не верю в это, хоть Сероглазка и утверждает, что это именно так. Нет, я хорошо помню ее глаза в ту минуту: они были полны растерянности и тоски.

Кто из нас мог знать тогда, как сложится наша жизнь?

Струги один за другим тянулись по течению реки, унося прочь обретенную мною и почти тотчас потерянную любовь.

А что оставалось теперь делать мне? Лишь уныло плестись вслед за Блудом в его высокий терем.

* * *

Поздняя осень – время безрадостное. Ледяной ветер дует со стороны Днепра, обрывает остатки пожухлой листвы с деревьев и злобно воет, кружит по глухим киевским улицам. Из-за высоких заборов, из-за замкнутых ворот надсадно лают продрогшие собаки, и все ждут первого снега.

Тучи на небе с каждым днем все темнеют, затем чернеют, и когда наливаются последней сине-лиловой чернотой, взбухают, и редкий первый снежок мелкими хлопьями начинает кружить в воздухе, покрывая землю и дома тонким погребальным саваном – лето закончилось.

В такое время люди ходят друг к другу в гости: надо ведь чем-то веселить застывшее сердце.

Боярин Блуд устраивал большой пир для князя Владимира и его ближней дружины. Так полагалось: начиналась осень, и первый пир для князя и дружины устраивал ближний боярин. Затем – по старшинству. Воевода Свенельд, потом боярин Волк, поставлявший пищу для княжеского стола, а за ним боярин Стан, боярин Магнус, боярин Первуша…

К пиру Блуд готовился основательно. Основным блюдом была греческая каша с жареным луком, рубленым яйцом, заправленная греческим же оливковым маслом. Были и еще закуски – оленье мясо, томленное в горшках, сваренная с медом репа, квашеная капуста, но главным блюдом оставалась каша – к ней было самое пристальное внимание поваров. Собственно, понятие «большой пир» ведь так и называлось: большая каша.

С утра боярин вызвал меня из моего закутка наверх. Он лично осмотрел мою отросшую бороду и остался доволен – она стала густой и длинной.

– Надо поправить, – деловито заметил Блуд и вытащил из-под кафтана заткнутый за пояс широкий нож. Орудуя им, он подрезал мне бороду со всех сторон, а затем с сожалением покачал головой.

– Надо бы проредить, – сказал он, с сомнением глядя на мою бороду. – У нелюдя-то она редкая стала, повылезли волосы-то. Я вчера смотрел…

Представив себе, как боярин сейчас начнет прореживать мою бороду и какие способы для этого существуют в десятом веке, я отчаянно замотал головой. Но Блуду было не до этого.

– Ладно, – произнес он, махнув рукой и убирая грозный нож. – Все пьяные будут, не заметят. А потом уж поздно будет приглядываться.

Ближе к вечеру, когда ожидалось появление князя с дружинниками, Блуд снова пришел в горницу наверху и сказал мрачно:

– Будь готов теперь. Большое дело затеяли, не подведи. А подведешь, так сам понимаешь – разговоров с тобой не много будет. Уж ты меня знаешь…

Боярин не ошибался и выразился точно: уж я его знал. На что способен этот человек, было мне известно.

Сверху, схоронясь за створкой ставня, я наблюдал, как совершаются последние приготовления. День выдался холодный, как и положено поздней осенью, но чистый, ясный. Посередине обширного боярского двора был сооружен длинный дощатый стол, установленный на «козлах», а по обе стороны его – лавки для гостей. Неподалеку на костре варилась каша в громадном котле, и на отдельных столах были разложены закуски, лепешки хлеба и стояли жбаны с пивом, вином и брагой. Здесь слуги наливали напитки в серебряные ковши и подносили отдельно каждому гостю.

Жареное оленье мясо высилось горками на серебряных же блюдах, а сверху был навален золотистый репчатый лук.

По двору тянуло дымом от костра, суетились люди, лаяли мечущиеся здесь же собаки, а я смотрел сверху на все это оживление и думал сразу о двух вещах. О том, что присутствую при историческом событии, а очень скоро, совсем скоро мне суждено стать не просто свидетелем, но и активным участником этой истории.

Думал и о том, что смелый замысел боярина Блуда может и провалиться. Мало ли что, и тогда безумный Владимир еще надолго останется киевским князем. А я? А я, конечно, погибну. Погибну просто потому, что мне здесь больше нечего будет делать, мне не останется места в этом мире.

А вот и князь. Ворота широко распахнулись. Впереди шел Владимир, за ним человек двадцать дружинников, одетых богато, с дорогим оружием. Только теперь, увидев своего тезку, я понял, насколько зоркий глаз у боярина – мы ведь с князем действительно похожи, как близнецы.

Боярин вышел навстречу, поклонился низко, коснувшись правой рукой припорошенной легким снежком земли.

Взвыла музыка: приглашенные Блудом музыканты рявкнули в свои трубы и рожки. Под рев, вопли и визги музыки пир начался.

Мне оставалось лишь ждать приказов и умирать от страха. В случае неудачи задуманного я, несомненно, буду казнен первым. Ну, не первым, наверное, вторым после Блуда…

Пили много, слуги то и дело подносили гостям наполненные ковши с пивом и вином. Таков был замысел: когда дойдет до дела, все должны быть пьяны. Со двора раздавался гул голосов и крики, становившиеся все более разнузданными.

Музыка время от времени начинала играть, а потом умолкала.

Открылась дверь, и вошел слуга. Ожидая чего угодно, я вскочил на ноги и приготовился к худшему. Как знать, что на уме у Блуда? Этот человек может обмануть всех, а уж меня – в первую очередь.

– Спустись в подклеть, – велел посланный, и я пошел за ним. Тесная каморка в нижнем этаже дома была утоплена в землю так, что лишь встав на цыпочки можно было дотянуться до оконца, находящегося на уровне земли. Отсюда был виден задний двор. Два сарая, из которых один дровяной, а второй хозяйственный, и в проходе между ними вырыта выгребная яма. Эта яма мне была хорошо знакома, потому что это был единственный в доме туалет – для всех: для хозяина, слуг, для женщин и детей. В туалетных делах никаких сословных или половых различий тут не существовало.

Теперь слуга уже не уходил – он оставался рядом со мной неотлучно. Соглядатай? Что приказал ему сделать боярин?