Витязь. Замок людоеда - Степан Кулик

— Не обидишься, боярин, если я твоему человеку спрос учиню? — и, не дожидаясь ответа, подал знак оруженосцам приблизиться. А когда те нагнали нас, без обиняков спросил у Акселя: — Отвечай, правда ли, что твой господин еще вчера был в две сажени ростом?

— Я свободный человек, милостивый сударь! — гордо вскинул подбородок ландскнехт. — И надо мною нет никаких господ, кроме Бога и командира.

— Аксель, князь не хотел тебя обидеть, — вмешался я, поскольку нервы и так на взводе, а для полного счастья только пустячной ссоры сейчас и не хватало. — На Руси другие обычаи. А спрашивает он обо мне. Отвечай, как есть. Без утайки.

— Так, а чего тут утаишь? — рябой хитрец пожал плечами. — Небось не я один вас, ваше сиятельство, давеча видел. Назад вернуться — пара сотен тевтонцев еще не забыла, кто к ним в гости заходил. А ежели у русских к иноверцам доверия нет, так пусть князь в монастырь скачет. Небось братия с правдой не разминется.

— Аксель! Не зли меня…

— Ваше сиятельство, и в мыслях!.. — стукнул себя кулаком в грудь оруженосец, при этом внимательно глядя на меня: не подам ли какой-нибудь условный знак. — Но я в саженях не разбираюсь. А если на глазок, то раза в полтора вы крупнее были. Такой ответ годится?

— Вполне, — кивнул княжич, поискал за поясом и вытащил оттуда серебряную монету. — Рубль за верность не унизит свободного человека?

— Вознаграждение никого унизить не может, ваша светлость, — ухмыльнулся тот, принимая деньги. — Это ж не милостыня…

— Умен, шельма, — Лев Ольгердович потянул за узду, разворачивая коня. — Поехали, Степан Олегович. Продолжим разговор… Янополь уже вон, на окоеме. А мы с тобой еще многое не обсудили.

И как прикажете все это понимать? Меня что, вместе с Акселем записали в бароны Мюнхгаузены? И не поверили ни единому слову? Право, обидно даже. Я тут соловьем разливаюсь, душу до исподнего выворачиваю, а меня в сказочники?..

— Не кипятись, боярин, — княжич пристроился стремя в стремя и примирительно притронулся к моему локтю. — Думаешь, не поверил? Напрасно… Потому и спрос учинил твоему оруженосцу, что окончательно убедиться хотел.

Серьезно, что ли? Неожиданный поворот. Нет, я, собственно, для этого и рассказывал, чтобы понимание найти. Но вот так с ходу, без каких-либо дополнительных вопросов… Так не бывает. Во всяком случае, не в этом веке. В чем подвох?

— Плох тот правитель, который не умеет слушать и слышать, — тем временем продолжал объяснять Лев Ольгердович. — Да, не скрою, рассказ твой чуден и диковен. Но говорил ты искренне. Упоминая такие подробности, которые мог знать только очевидец тех событий. Начиная от цвета повязок, которыми отличались мои с Мстиславом отряды. А о том, что Витойт со своими людьми в засаде сидел, мы не подозревали, пока перепуганные Людоедом стрелки сами к нам не выбежали. И о том, что ведунья Мара слепая, тоже немногим известно… Даже из числа тех, кому она в исцелении от злого наговора или иной хвори помогала.

Княжич поглядел на меня задумчиво и снова кивнул в такт словам.

— А еще ты многие имена называл. К примеру, гостя Круглея. Его в Белозерье все знают. Как и старшего обозника Озара. Да и племянница купца мне ведома. И если лживы твои слова, то зачем бы ты стал на этих людей ссылаться? Проверить не долго. Нет, только правда может быть столь нелепа и вычурна. Ложь выбирает короткие пути…

— Что, и за смерть брата с меня не спросишь? — решил я с ходу прояснить ситуацию.

— Да, Степан Олегович. Ты прав… Как отец решит, не знаю, но от нас с братом мести можешь не опасаться. Стрелки Витойта признались, что в засаде ждали. Так что мы с Мстиславом, получается, жизнью тебе обязаны. Куда уж тут виру требовать.

Зачем же вы тогда за мною по всему краю гонялись? Чтоб спасибо сказать?

— И что я из будущего сюда попал, тоже без обиняков веришь?

— Верю. Вот тебе крест, — княжич размашисто перекрестился. — Это кажется чудно, но лишь потому, что ты не знаешь нашей родовой тайны.

— И у вас тоже тайна?

Нервное напряжение все же сказалось, и меня буквально распирало от смеха. Пришлось прикусить язык. Больно, блин…

— Да. О ней никто не знает, кроме отца и братьев. Даже матушка, — очень серьезно ответил Лев Ольгердович. — Это случилось с батюшкой в тот год, когда он юношей ездил в Константинополь. За Черкассами к каравану пристали паломники, которые шли в Святую Землю. Среди них был старик один. Блаженный. Но сказывали паломники, что старец тот иной раз способен зреть будущее. Не очень часто, зато предсказанное им всегда сбывается. И вот этот провидец, увидев моего отца, произнес такую фразу: «Будешь ты иметь трех сыновей и двух дочерей. А как сядешь на княжьем престоле, придет человек, что родится через семь раз по семьдесят семь и еще семьдесят семь лет. Одного из твоих сыновей он убьет, другого спасет, а третьего возвеличит».

Княжич опять поглядел на меня.

— И еще сказал старец, взяв отца за руку: «Не сомневайся, Странник, с добром он придет. Помощь от него большая будет». Отец рассмеялся — кто ж в такую ахинею поверит, тем более в его годы? А провидец прибавил: «Хорошо. Благостно. Спасибо тебе. Теперь можно и помирать. Я свое исполнил».

— И что? Действительно умер?

— Да. На другой день старец на гадюку наступил, — кивнул Лев Ольгердович. — И в одночасье скончался. Хотя сказывали паломники, что раньше старца никакая отрава не брала… Вот и гадал князь с тех пор, как ему сие предсказание истолковать? А оно вишь каким боком обернулось. И все складывается. Даже Витойт уже погиб от твоей руки. Так что, Степан Олегович, придется теперь кого-то из нас с Мстиславом спасать, а кого-то возвеличивать.

— А какой теперь год на дворе?

— Жнивень одна тысяча четыреста девятого года от Рождества Христова. День не упомню. Давно в пути… Где-то посередке.

— Неважно. А когда отец твой в Константинополь ездил?

— Аккурат тридцать три года миновало.

— Угу, — чудеса чудесами, а математика не врет. — Если нынче одна тысяча четыреста девятый год, то вояж по святым местам был в одна тысяча триста семьдесят шестом. Семь умножить на семьдесят семь это будет… Девять пишем, четыре на ум пошло… Пятьсот тридцать девять. Прибавить еще семьдесят семь… Получается шестьсот шестнадцать. А я родился в одна тысяча девятьсот девяносто третьем. Минус одна тысяча триста семьдесят шесть. Равно… Ни фига себе! Как в аптеке. Погрешность меньше десятой доли процента.

Княжич промолчал. Видимо, не все слова понял, да и бормотал я невнятно. Но вполне хватило выражения лица. К тому, что меня зафутболили к черту на кулички, я уже привык, но что попадание это оказывается еще и спрогнозированным заранее, немножко чересчур. А то и вовсе — перебор.

— Искупаться бы нам, боярин? — словно и не было важного разговора, потянулся с хрустом княжич, указывая подбородком чуть правее от дороги. Видимо, там был какой-то водоем, хоть я ничего и не увидел. — Пока солнце высоко и русалки над честным людом не насмешничают. Не знаю, как ты, а я пропотел изрядно…