Смело мы в бой пойдем... - Борис Орлов

— Самуил Аронович у себя?

Она молча кивает и показывает рукой. Я иду в знакомый кабинет, и вижу доктора, постаревшего, поседевшего, но все того же доктора Гершензона, который иногда в детстве давал мне «липовые» справки о болезни, с которыми я шагал вместо гимназии в кино или гулять.

— Здравствуйте, Самуил Аронович. Вы меня не узнаете? Я — Сева, Сева Соколов с третьего этажа. Сын Льва Николаевича.

— Сева?! Ах, мой Бог, Севочка, как хорошо, что Вы решили зайти к старику. Или, не дай Боже, что-то случилось? У Вас кто-то заболел? Но Вы понимаете, я ведь теперь, Севочка, не практикую. Впрочем, посоветовать я конечно могу, но…

— Случилось, Самуил Аронович, случилось. Но не у меня, а у Вас.

Он обмякает и как-то жалобно смотрит на меня, немного наклонив голову, как старая больная птица.

— Самуил Аронович, я случайно узнал, что Вас собираются выселять и отправлять в РКП. Самуил Аронович, но ведь это — смертный приговор. Вы не умеете ничего из того, что нужно там. Вы умеете сеять хлеб?

Он отрицательно мотает головой.

— А разводить скотину? Тоже нет? Самуил Аронович, опомнитесь! Вы окажетесь в одной компании с мелкими уголовниками, местечковой швалью, всякими «шахерами-махерами» и тому подобной нечистью.

— Я могу быть врачом, — он смотрит на меня так, словно я должен подтвердить его слова.

— Да там врачей больше чем надо! И все эти места уже разобраны. Вы можете стать врачом, если попадете в новый РКП, где-нибудь в Сибири или у зырян. Только лучше бы Вам туда не попадать, Самуил Аронович, потому что там верная смерть, только еще быстрее! — я почти кричу, а Гершензон все сильнее съеживается в своем кресле, — Если Вы хотите смерти себе и своей семье, то пусть все идет как идет. Но ведь Вы умный человек, Самуил Аронович! Ну что Вы цепляетесь за эту глупость! Ну, примите Православие и я, лично приструню любого, кто попробует Вас хоть пальцем тронуть.

— А мой сын? Что будет с Моней?

— А что с ним будет?! В институте ему и так, и так не учится, но став православным он может быть фельдшером. А институтской программе и Вы его обучить можете!

— А моя мать?

— Тоже пусть примет Православие.

— Но она его никогда не примет.

— Доктор, доктор, опомнитесь! Вы даже не понимаете, на что себя обрекаете!

Самуил Аронович выпрямляется в кресле. Он вдруг становится таким, каким был раньше: осанистым, дородным, серьезным. Одно слово — доктор.

— Спасибо Вам, Севочка, что подумали о нас. Но уж лучше мы пойдем той дорогой, которую посылает нам Яхве, чем я, старый человек, буду сейчас посыпать главу пеплом и кричать всем, что пятьдесят лет своей жизни я только и делал, что ошибался!

Я встаю. Он тепло прощается со мной, приглашает вечером на чай. Только этого мне и не хватало: чая с жидом в прикуску.

На лестнице веселый топот. Кузьмин играет с моими «бойцами» во что-то радостное и подвижное. И откуда у них только силы берутся? Увидев меня, они прекращают скакать и квартальный секретарь интересуется — «Ну, как?», хотя ответ можно прочитать по моему лицу.

— Делайте своё дело, соратник. Упорствующий…

А в новом ресторане и в самом деле оказалась прекрасная кухня. И отменное мороженое. На следующий день, возвращаясь из академии, я увидел у дома старый обшарпанный пикап с кучей барахла и старуху Гершензон, сидящую на этой куче с видом Юдифи. Доктор стоял рядом, сжимая в руках зонтик, точно пытаясь изобразить какой-нибудь военный приём…

Пойдем, Макс, лифт уже подошел. Впереди нас ждет теплый прием и вкусный обед.

Мы всякую жалость забудем в бою,

Мы змей этих в норах отыщем,

Заплатят они за могилу твою

Бескрайним японским кладбищем!

К. Симонов