Реквием - Лорен Оливер

— Машина прибыла. — Мать кладет руку мне на плечо. — Ты готова идти?

Я боюсь открыть рот и потому просто киваю. Де­вушка в зеркале — белокурые локоны подколоты и за­браны назад, ресницы черны от туши, лицо безупреч­но, губы подкрашены — кивает тоже.

— Я очень горжусь тобой, — негромко произносит мать.

В комнату то и дело входят и выходят люди — фо­тографы, и визажисты, и паркимахерша Дебби, — и я представляю, в каком она замешательстве. Мать ни­когда за всю мою жизнь не признавалась, что гордится мной.

— Вот. — Мать помогает мне набросить мягкую хлопчатобумажную мантию, чтобы мое платье — стру­ящееся, длинное, скрепленное на плече золотой за­стежкой в виде орла, птицы, с которой часто сравнива­ют Фреда, — не запачкалось за время недолгой дороги до лабораторий.

У ворот столпилась кучка журналистов, и когда я выхожу на крыльцо, меня пугает блеск стольких на­целенных на меня объективов и стремительное клаца­нье затворов. Солнце плывет по безоблачному небу, словно белый глаз. Должно быть, дело к полдню. Ког­да мы ныряем в машину, я радуюсь. Внутри машины темно и прохладно, и я знаю, что никто меня не увидит за тонированными стеклами.

— Мне просто не верится. — Мать теребит брасле­ты. Я никогда еще не видела ее такой взволнован­ной. — Я вправду думала, что этот день не настанет никогда. Правда, глупо?

— Глупо, — эхом повторяю я. Когда мы выезжаем из нашего района, я вижу, что количество полицей­ских удвоилось. Половина улиц, ведущих в центр, за­баррикадирована. Их патрулируют регуляторы, поли­цейские и даже отдельные мужчины с жетонами военной охраны. К тому времени, как впереди показы­ваются покатые крыши лабораторного комплекса — наше с Фредом бракосочетание будет проводиться в одном из самых крупных медицинских конференц-залов, достаточно большом, чтобы вместить тысячу сви­детелей, — толпа на улицах становится такой плотной, что Тони едва удается медленно продвигаться сквозь нее.

Такое впечатление, будто весь Портленд собрался посмотреть, как мы женимся. Люди постукивают ко­стяшками по капоту машины — на удачу. То и дело кто-нибудь барабанит по крыше или окнам — я аж подпрыгиваю. Полицейские с трудом пробираются че­рез толпу; они раздвигают людей, пытаясь расчистить дорогу машине, и твердят нараспев:

— Дайте им проехать, дайте им проехать!

Несколько полицейских баррикад возведены прямо перед воротами лаборатории. Регуляторы раздвигают их, и мы проезжаем на небольшую мощеную парковку перед главным зданием лабораторного комплекса. Я узнаю машину Фреда. Должно быть, он уже здесь.

У меня скручивает внутренности. Я не была в ла­боратории с тех пор, как завершилась моя процедура, с тех самых пор, как в них вошла несчастная, расстро­енная девушка, полная вины, боли и гнева, а вышла со­вершенно другая, более чистая и куда меньше подвер­женная смятению. Это был тот самый день, который отсек от меня Лину, и Стива Хилта тоже, и все эти пот­ные ночи, когда я ни в чем не была уверена.

Но на самом деле это было лишь начало исцеле­ния. А вот это — подбор пары, бракосочетание и Фред — его завершение.

Врата за нами снова затворяются, и баррикады вос­станавливаются. И все же, выбираясь из машины, я чувствую, как толпа придвигается все ближе и бли­же, как им неймется войти сюда, понаблюдать, уви­деть, как я обещаю посвятить свою жизнь и будущее пути, что был избран для меня. Но в ближайшие пят­надцать минут церемония еще не начнется, а до тех пор ворота останутся закрытыми.

За вращающейся стеклянной дверью я вижу ожи­дающего меня Фреда. Он стоит, скрестив руки на гру­ди, на лице — ни тени улыбки. Стекло и блеск на нем искажают его лицо. С этого расстояния кажется, что на его коже множество дыр.

— Пора, — говорит мать.

— Я знаю, — отзываюсь я и прохожу мимо нее в здание.