Наследники Борджиа - Виктория Дьякова

Однако далеко не сразу сердце разочарованного трубадура откликнулось на чувства Алинор. С предательством Изольды-Соль поэзия и любовь, казалось, навсегда ушли из его жизни. Он посвятил себя суровой жизни воина-монаха, и Алинор пришлось многое стерпеть, пока Лучезарный Менестрель Франции, как, бывало, именовали его знатные дамы, не стал прежним.

При захвате Дамиетты юная аббатисса впервые столкнулась с оборотной, и весьма неприятной стороной войны.

Она увидела разгул жестокости, которую демонстрировали в запале боя даже самые благородные воины.

Она увидела торжество животных страстей, алчности, грубости, разврата. Она увидела, как, забыв о своих обетах, рыцари Храма грабят, рубят мечами не разбирая, кто перед ними, всех мусульман подряд: детей, стариков, больных и немощных. Насилуют женщин.

Последнее произвело на юную графиню, по-девичьи трепетно относившуюся к любви, особенно страшное впечатление.

А самое ужасное состояло в том, что она увидела Гильома. Она увидела, как варварски он обращался с молодой сарацинкой, молившей о спасении, и не смогла вынести этого зпелища. Сама не ведая куда, Алинор бросилась бежать по улицам разгромленной Дамиетты, и посланный за ней сержант Великого Магистра де Сент-Амана едва догнал ее уже у ворот города. Лицо юной аббатиссы заливали слезы.

— Великий Магистр де Сент-Аман приказал вам немедленно прибыть к нему, сеньора, — сообщил ей посланец.

Не хотелось Алинор возвращаться в город. Но что поделаешь — надо идти. Она вытерла слезы и отправилась за сержантом. Еще издалека завидев ее, Великий Магистр де Сент-Аман, бесстрастно возвышающийся над кипящим вокруг него Содомом, скрыв улыбку, поманил аббатису пальцем к себе.

— Куда это вы так заторопились, Командор? — спросил он не без издевки в голосе. — Сейчас не время бегать на прогулки. Во-первых, это небезопасно, в городе полно попрятавшихся мусульманских ша-хидов, а во-вторых, вам необходимо приступить к исполнению своей миссии. И поскорее.

Алинор растерянно оглянулась вокруг:

— Какая здесь может быть миссия? — вопрошали ее печальные черные глаза.

— Миссия милосердия, — ответил на ее немой вопрос смягчившийся де Сент-Аман. — Война — войной, а милосердие — милосердием, дорогая аббатисса. В городе очень много людей христианского вероисповедания, которые нуждаются в горячей пище, в ночлеге, в лечебных травах. Среди наших воинов немало раненых, которым нужен уход. Вот чем вам необходимо заняться, мадам. И заниматься всегда. Каждый выполняет свой долг. И не имеет право забывать о нем, чтобы ни происходило.

Великий магистр говорил веско, но доброжелательно. Утраченное спокойствие вернулось к Алинор. Она поклонилась де Сент-Аману:

— Слушаю, сир. Прошу простить мне мою слабость.

И, созвав своих растерявшихся без предводительницы монахинь, принялась за дело. Вскоре уже были разбиты на площадях Дамиетты тамплиерские шатры для нуждающихся, где кипела в котлах горячая похлебка, раздавались лечебные отвары, перевязывались раны.

За жаркой работой аббатиса забыла о своих переживаниях. Ночь пролетела быстро. Разбои по городу постепенно утихли.

А под утро в ее шатре появился Командор Аквитан. Резко встала перед аббатиссой увиденная ею накануне неприглядная сцена, и она отвернулась от своего возлюбленного.

— Вы не хотите говорить со мной, мадам? — спросил ее Командор с некоторым удивлением в голосе. — И отворачиваетесь. Почему? Не забывайте, я старше вас по рангу, и вы подчиняетесь мне.

— Увы, — откликнулась Алинор, не поворачиваясь к нему. — Вы командуете воинами, сеньор, а не монахинями. Аббатисса монастыря святой Бернардины подчиняется только Великому Магистру Храма. И больше никому.

— Тогда мне остается стать им! — шутливо воскликнул Гильом, усаживаясь на лавку напротив Алинор.

— Кем? — повернулась Алинор. — Великим Магистром? Это похвальное желание. Уверена, что с вашим рвением, мессир, — в ее голосе прозвучал нескрываемый сарказм, — вы быстро преуспеете на этом поприще. Одна только незадача: месье де Сент-Аман еще молод и находится в полном здравии, а Великого Магистра избирают пожизненно.

— О! Саладин! — воззвал Гильом, подняв руки к куполу шатра.

— Саладин? А причем здесь Саладин? Вы решили перейти в ислам, мессир? Какая жалость…

— Нет, мадам, вы не угадали, — лукаво ответил Командор, — я имел в виду, что мне остается только уповать на египетского султана, ведь он очень быстро помогает нашим Великим Магистрам долго не задерживаться на их высоком посту.

— Но став Великим Магистром, вы подвергнетесь той же участи, сеньор, — разгадав его игру, парировала графиня, — как вы посмотрите на это?

— Подвергнусь, — тряхнул черными кудрями Аквитан. — Но только вы тогда, мадам, не сможете сказать, что вы мне не подчиняетесь.

— О, Саладин! — воздела руки Алинор. — Надеюсь, он и мне поможет не дожить до столь прекрасного момента моей жизни…

Гильом засмеялся. А затем встал и подойдя почти вплотную к ней, спросил, неотрывно глядя в ее вишнево-черные глаза, в которых перламутровой нитью сквозила обида:

— А где у вас кормят голодных, мадам?

— А кто голоден, мессир? — разыгрывая удивление, осведомилась аббатисса, чувствуя как под его взглядом дрожь и жар охватывают все ее тело.

— Я, — признался он, не отводя взгляда. — Командор ордена голоден, мадам.

— Час назад закончилась братская трапеза, где Командор обязан был присутствовать, — напомнила ему Алинор, с трудом подавляя волнение.

— Он не присутствовал, мадам, — с улыбкой заявил Гильом.

— Я знаю, — вдруг согласилась Алинор.

— Откуда? — удивился он.

— Однако полагаю, — продолжала юная графиня, не отвечая на вопрос, — что Командор плотно позавтракал, а также пообедал и поужинал у смазливой сарацинки, с которой я его недавно видала.

— Фи, мадам, — без тени смущения отмахнулся от ее предположений Гильом. — Еда неверных слишком изысканна. А по уставу ордена Храма рыцари должны держать себя в строгости.

— Еще бы, — съязвила, отстраняясь от него Алинор, — изысканная еда — это самый тяжкий грех, который мог случиться с Командором в доме сарацинки. И длился он, я полагаю, целые сутки.

Власы как злато, брови как эбен,

Чело — как снег, в звездах очей угрозы

Стрелка, чьим жалом тронутый — блажен;

Уст нежных жемчуг и живые розы —

Умильных горьких жалоб сладкий плен…

— ответил ей трубадур стихами. И, не дав опомниться, снова спросил:

— Так, все же, где у вас кормят голодных, мадам?

— Голодных пилигримов — в том шатре, что рядом, — немного помедлив, ответила ему Алинор. — Ну, а голодных Командоров, так и быть, — здесь.