Злой город - Дмитрий Силлов

Солнце клонилось к закату.

Дымились подпаленные местами крыши нескольких изб, разнося в воздухе удушливый запах горелого меха. Стены и крыши строений в изобилии были утыканы обожженными древками огненных стрел, прогоревших и потухших.

Но не все ордынские стрелы пролетели мимо.

Чуть поодаль, у длинного забора детинца в ряд были сложены мертвые тела защитников Козельска. Отец Серафим в белой фелони[133]медленно шел мимо усопших, вглядываясь в лица тех, кого он знал с младенчества, и словно ледяной обруч все сильнее сжимал его сердце. Мерно покачивалось кадило в его руке, но сладковатый аромат ладана не достигал ноздрей, забиваемый удушливым запахом крови и гари.

– Доколе. Господи, будешь забывать меня вконец, доколе будешь скрывать лицо свое от меня? Доколе мне слагать советы в душе моей, скорбь в сердце моем день и ночь? Доколе врагу моему возноситься надо мною?

Слова Псалтиря лились с языка священника, и внутренне дивился отец Серафим, насколько близки были они сейчас его душе.

Скрипнула дверь, из ближайшей избы показался перс Рашид, отирая тряпицей окровавленные руки. За время осады его лицо посерело и осунулось – сказывались бессонные ночи. Раненых было слишком много…

– Услышь меня, Господи боже мой! Просвети очи мои и да не усну я сном смертным; да не скажет враг мой: «я одолел его». Да не возрадуются гонители мои, если я поколеблюсь…

– Хорошие слова, – кивнул Рашид.

Отец Серафим обернулся и непонимающим взглядом уставился на иноземного гостя.

– Хорошие слова, правильно говоришь, – повторил перс. – С такими словами можно идти на битву.

Серафим хотел что-то ответить, но тут к нему подбежал босоногий мальчишка и, поклонившись, выпалил, задыхаясь.

– Отче Серафим, вас воевода на совет прийтить просит.

И, заметив Рашида, стоящего в дверном проеме, тоже с поклоном добавил:

– И вас просили тоже.

– Позже, – сказал священник, поворачиваясь к усопшим.

– Скажи воеводе – сейчас приду, – произнес Рашид, выкидывая тряпицу в стоящую у крыльца кадушку, чуть не доверху заполненную окровавленным полотном, – Только рану дошью да с собой захвачу кое-что…

Воевода не любил роскоши, присущей многим купцам да боярам – даже светцы в его просторной горнице были изготовлены из старых конских подков и развешены по стенам. Воткнутые в них лучины едва разгоняли темень по углам, отчего лица собравшихся казались еще более угрюмыми.

У двери, сливаясь черным телом с глубокими тенями, застыл Кудо. Во главе дубового стола сидел хозяин дома Федор Савельевич, в броне и при оружии – ныне любой житель города в любое время был готов, схватив лук или рогатину, бежать на стену, ежели понадобится. Чего уж говорить о воеводе. Уже которую ночь он и спал в кольчуге – коли на то находилось время.

За столом помимо воеводы сидели дружинные сотники, а также приглашенные на совет Ли и купец Игнат с братом Семеном. В углу на лавке сидел бледный ибериец. На его плечи была наброшена бурка из белой овчины, а живот был перетянут широкой повязкой, сквозь которую проступило бурое пятно. Как ни уговаривали раненого отлежаться – не послушался, пришел сам, опираясь на братьев и едва переставляя ноги. Хорошо, кольчугу надеть отговорили.

Воевода обвел взглядом присутствующих и начал без предисловий.

– Нынче собрал я вас, други, для того, чтобы сообща совет держать. Хоть я и воевода козельский, ан одна голова хорошо, а много голов – лучше. Все вы себя в битве храбрыми воинами показали. И мудрыми. Потому хочу и ваше слово услышать.

Покуда мы всем миром Орду сдерживаем. Но сегодня скажу вам следующее. Во время последнего штурма град шесть десятков людей потерял. И пораненных без счета.

Дверь тихонько скрипнула, и Рашид перешагнул порог.

– Проходи, присаживайся, мил-человек, – прервал речь воевода. – Ты своим лекарским искусством не одну жизнь спас, рад бы тебе за то отдельный почет оказать, да не до почестей нынче. Перед общей бедой мы все равны.

– Как и перед смертью, воевода, – произнес перс, садясь на свободное место и выкладывая на стол обломок ордынской стрелы.

– Смертей было бы много меньше, если б ордынцы били не гарпунными стрелами, – сказал он, указывая на железное жало, насаженное на тростниковое древко. – Такой наконечник нельзя вытащить из раны – древко вытянешь, а железо застревает в мясе. Приходится вырезать, а это не каждый выдержит. И то, слава Аллаху, если стрела не отравлена. А тех, что с ядом, – каждая третья.

– И собирать такие стрелы – морока отдельная, – сказал Игнат. – Застревает в дереве намертво. Или на излете в землю уходит. Пока раскопаешь…

– А стрел-то у нас совсем мало осталось, – сказал один из сотников, хрустнув пальцами, сжатыми в кулак. – На день от силы. А далее чем от Орды огрызаться будем?

Тихой, бесплотной тенью вошел в горницу отец Серафим. Все собравшиеся встали и поклонились в пояс, но священник махнул рукой – не надо, мол, совещайтесь дальше – и присел на лавку в углу.

– Скажу более, – веско произнес воевода, садясь обратно. – Ров почти полон. По ночам рабы степняков засыпают его землей, камнями, хворостом и телами павших. В том месте, где был ихний мост, насыпь скоро сравняется с краями. А это – новый штурм.