На корабле утро - Александр Зорич

Комлев и Поведнов с интересом ожидали дальнейших действий майора Хладова. Благо принимать в них участие им было незачем. Поведнов даже разоткровенничался:

– А знаешь, ты хорошо сегодня выступил. Мало того, что нос этим архарам утер, пилотам, я имею в виду, так еще и подколол народ с этим «экспериментом»! Мы-то думали и впрямь «эксперимент», а оказалось – натуральная посадка. – Поведнов засмеялся тихим кашляющим смехом. – Пусть знают нашего брата! А то держат нас, штабистов, за чистых дармоедов, которые, дескать, сами ничего не умеют, только других учат… В общем, спасибо.

Застенчивый в душе Комлев, которого всегда сверх меры смущали чужие похвалы, даже заслуженные, вежливо кивал в ответ на каждую реплику начальника.

– Ты-то мне, скрывать не стану, поначалу не больно понравился… Сам виноват: нос задирал, дичился, опять же прилизанный весь, как актер. Но первое впечатление, слава Богу, обманчивым оказалось… Толковый ты мужик!

– Рад это слышать, Лука Святославович.

Наконец Комлев, уже бордовый от смущения, решился сменить тему. Тем более что второй случай поговорить с Поведновым тет-а-тет мог представиться еще очень нескоро.

– А можно вопрос?

– Говори.

– Что с Любавой Мушкетовой будет?

Поведнов удивленно отшатнулся от Комлева.

– С Любавой? – переспросил он, как видно, удивленный даже не столько тем, что Комлев произнес вслух это имя, сколько тем, что он его вообще знает.

– Да, с Любавой Мушкетовой. С племянницей вашей.

– А что с ней будет? С ней вроде все нормально.

– Как же нормально? Вы же ее на гауптвахту посадили! Под суд отдать собираетесь!

Поведнов лукаво улыбнулся.

– Ну прямо… Прямо под суд. Родную племянницу! Нашел самодура… Попугаю чуток – и выпущу. Поближе к концу операции. А то мало ли, что ей в голову взбредет – заберется еще в «Дюрандаль» и полетит за этим своим Степашиным прямо на Тэрту. Это очень в ее духе – миленького спасать…

– За каким Степашиным? – Комлеву очень хотелось, чтобы его вопрос прозвучал беспечно.

– Ну жених у нее. Капитан осназа Лев Степашин. Он как раз в блокаде этой сидит. Жив или что – хрен его знает… Судя по старым перехватам – четыре дня назад воевал. А сейчас слушаю-слушаю, про всех уже командиров ВКС и десанта наслушался, а про осназ ни полсловечка…

– Так они же вроде… разбежались?

– Да они все время ссорятся, как ее послушать… То вроде бы повздорили в очередной раз, не общались. Он ей что-то там поперек сказал, приревновал, что ли, как это у нас, мужиков, водится… А та как разобиделась! Сумасшедшим его обозвала, прохвоста этого… А потом как узнала эта попрыгунья про Х-блокаду, так испугалась, сразу мириться ей со своим Левушкой захотелось… Вообще, два сапога пара. Оба психованные, горячие, как крутой кипяток. Как начнут собачиться – святых выноси! Вот уже два года волынку волынят. Спрашиваю ее – отчего не женитесь? А она фыркает, шипит, что кошка! «Ты ничего не понимаешь!»…

Новость обожгла Комлева. Он побледнел и плотно сжал тонкие губы.

Что ж, теперь все встало на свои места.

«Ч-черт… как же противно… Да что же это у меня за идиотизм такой – влюбляться в каждую встречную?! А потом больно… Зачем больно? За что?»

К счастью, Поведнов не стал свидетелем горестного ошеломления, в которое ввергли Комлева его немудрящие слова. Вниманием Поведнова полностью завладел панорамный монитор – на нем подчиненные майора Хладова и впрямь занялись чем-то невероятно интересным.

Они были облачены в тяжелые саперные скафандры с укрупненными реактивными ранцами. Человек сто, не меньше, по приказу Хладова выстроились вдоль одной стороны двигательно-энергетической группы, столько же – с другой. Еще человек по тридцать Хладов расставил с торцов, вдоль поперечных герметичных переборок, которые наглухо закупоривали отсек спереди и сзади.

По команде «взялись!» сотни рук, усиленных электромышцами скафандров, схватились за технологические наварки и выступающие концы необрезанных пиллерсов. Без малейшего видимого усилия они оторвали гигантскую железную коробку от поверхности астероида и понесли ее.

Сквозь пелену своих невеселых мыслей (о Любаве-чертовке!) Комлев следил за этим невероятно простым и в то же время по-древнеегипетски масштабным, эпическим процессом.

Когда путь носильщикам преградила пятиметровая скала, похожая на оплывший сморчок, все разом дали короткий импульс реактивными ранцами и взмыли на высоту пятиэтажного дома. Вместе со своей громоздкой ношей, разумеется.

– Любо-дорого посмотреть! Где еще увидишь столько работающих людей одновременно? Кругом роботы одни… У меня вот, еще до всей этой катавасии, помню, трубу в квартире прорвало… И представь себе, вместо сантехника, Сан Саныча нашего, который на пенсию вышел, явился робот какой-то дегенеративный… Я его к месту аварии провел, как он требовал голосом своим кастратским, ну все вроде бы нормально он заклеил… А наутро гляжу – опять течет! Пришлось Сан Санычу звонить – войди, мол, в положение…

Траурный, с омертвевшей, отравленной душой Комлев даже не делал вид, что слушает Поведнова. Перед его мысленным взором маячила злая, стыдливая улыбка военврача Любавы.