Жажда снящих - Юлия Остапенко

– Конечно, ведь ты ничего не говоришь! – парировала она.

На этом разговор окончился.

А ночью их снова настиг Зверь.

Этне была права: в горах бежать некуда. Но они бежали, без оглядки, без единой мысли в голове. Дарт всё-таки обернулся, прежде чем ринуться вверх, в скалистую тьму. Он видел Зверя один только миг, и даже не его самого – только длинную плоскую тень на горном склоне, но этого ему хватило. К тому времени, когда они немного оторвались, его рубашка и даже куртка были насквозь мокрыми от пота, холодного, как вода в горном ручье. И он понял: «Этне права. Надо бежать».

И они бежали, взявшись за руки, бежали, что было сил. Горы дрожали, камни с грохотом катились по склонам. Этне дышала громко и хрипло, но когда Дарт попытался взять её на руки, сердито одёрнула его, бросив, что пойдёт сама. Она и шла, хотя Дарт знал, что каждый шаг даётся ей с такой болью, словно она идёт по раскалённым углям.

Когда Зверь был уже совсем близко, когда Дарт уже слышал лёгкую поступь тьмы за спиной, перед ними мелькнул узкий зев пещеры, чернеющий среди светло-серых скал. Дарт толкнул Этне вперёд. Она с трудом пролезла в диагональную щель, он с ещё большим трудом протиснулся следом. Был жуткий миг, когда ему показалось, что он застрял, но это всего лишь кустарник зацепился за его куртку. Они ввалились в сырой землянистый полумрак, все в поту и грязи, с исцарапанными лицами и руками. А Зверь остался снаружи. Подошёл к расщелине, приник к ней пустым страшным лицом, в которое оба они боялись смотреть.

И застыл.

– О Боже, – всхлипнув, простонала Этне. – Боже, боже.

Дарт думал, что у неё начнётся истерика. Он не ручался даже за себя, но обошлось. Поддерживая друг друга, они отошли подальше от приникшего к расщелине безмолвного лица, и только теперь заметили, что их укрытие было не пещерой, а коротким тоннелем, выходившем на другую сторону скалы. Второй его выход был гораздо шире. Дарт подошёл к краю, осторожно, стараясь не поскользнуться, выглянул наружу. Вернулся.

– Ну что? – прошептала Этне.

– Обрыв. Сверху и по сторонам тоже скалы. Пологие. Дна не видно. Подождём.

– Подождём, – покорно согласилась она, и в этой покорности промелькнуло осознание того, в чём Дарт не смел признаться себе сам: выход отсюда только один – обратно. Туда, где в безмолвном ожидании стоял Зверь.

И что-то подсказывало Дарту, что у этого существа поистине пропасть терпения.

– Странно всё это, – сказал Дарт, глядя на птицу, метавшуюся посреди светло-голубого неба. Было утро третьего дня.

В тоннеле не оказалось ни веток, ни хотя бы травы, чтобы развести огонь. Дарт сел к холодной неровной стене, оперевшись о неё спиной, Этне легла, положив голову ему на колени. А Зверь стоял у щели и смотрел на них.

Они к этому уже почти привыкли.

– На беду ты мне встретилась, Этне, – добавил он, проводя рукой по её слипшимся светлым волосам. Она тихо вздохнула, улыбнулась.

– Нет, всё не закончится так просто. Ты – моя погибель. А не я – твоя.

– Вот это и называется чёрной неблагодарностью, – попытался пошутить он. – Я загнал себя в эту ловушку вместе с тобой из чистой солидарности, а ты что-то о погибели болтаешь.

– Убей меня, пожалуйста.

Дарт даже не стал смеяться.

– Всё равно немного осталось, – сказал он. – Если бы хоть вода была… А так…

– Он не будет ждать, – прошептала Этне. – Когда он увидит, что я умираю, то найдёт способ проникнуть сюда. Он не позволит мне уйти так просто. И тогда мне… понадобится твоя помощь.

– И не надейся, – твёрдо сказал он. – Видишь обрыв? Туда тебе и дорога. Я не стану убивать тебя.

– Всё равно убьёшь, – почти беспечно заметила она. – А если и не убьёшь… то погубишь.

Дарту сдавило горло. Он проглотил комок и деревянно проговорил:

– Я никогда не обещал тебя защищать.

– Я знаю, – сказала Этне и погладила его по щеке. Он едва не застонал.

– Мне кажется, ты должна быть хороша в постели, – сказал он, уже не соображая, что говорит.

– Не так уж и хороша, – вздохнула она.

– Ты любишь кого-нибудь?

Она помолчала, словно обдумывая вопрос. Потом сказала:

– Нет. А ты?

Он долго смотрел на её бледное, осунувшееся лицо, пытаясь понять, кажется ли оно ему всё ещё привлекательным, но так и не смог.

– Наверное, люблю, – ответил он, а когда она подняла на него глаза, сказал: – У тебя сохранилось то письмо?..

– Да.

– Давай его почитаем.

Этне вспыхнула, запротестовала, и Дарта рассмешило то, что даже в таких условиях она оставалась верна своему долгу. Он принялся упрашивать её, с картинной, нарочитой настойчивостью, почему-то страшно забавляясь ситуацией. Наконец она сдалась, сняла куртку, разодрала руками подкладку, достала маленький свиток, скреплённый красной печатью.

– Давай ты. Я не могу, – сказала Этне, протягивая ему письмо.

Дарт сломал печать, развернул письмо. Хотя на самом деле это была всего лишь записка, написанная неровным, дрожащим почерком.

– Вслух читай, – чуть слышно попросила Этне.

И он прочёл:

«Я люблю тебя – пока ещё здесь. Я всё ещё здесь, ты это чувствуешь? Чувствуй, пожалуйста, дай мне руку. Дай. Я пока ещё могу дотянуться до тебя. Я чувствую, как ты читаешь это. Я дождусь, пока ты не прочтёшь. Я дождусь. Слышишь, родная моя? Я дождусь обязательно. Люблю тебя – здесь, но и там буду любить тоже. Так далеко отсюда, как это возможно. И ещё немного дальше».

Дарт свернул письмо, неловко засунул за разорванную подкладку. Этне молчала, глядя в низкий потолок.

– Он жив, – сказала она, и её голос прозвучал безмятежно.

– Думаешь?..

– Ну ты же видел, что он написал. Он дождётся, пока она не прочтёт это письмо. А она никогда его не прочтёт. Ты понимаешь, что мы сделали? Он будет жить вечно.

Она повернулась к нему, и Дарт увидел в её глазах то, что меньше всего ожидал увидеть.

Счастье.

– Дарт, убей меня. Пожалуйста. Это такая хорошая минута… чтобы умереть.

Дарт помолчал. Потом осторожно отстранился от Этне, неловко повернулся, взял лютню и стал отдирать заплату. Этне села, опершись руками о землянистый пол, и смотрела на него.

А Зверь, стоявший по ту сторону скалы, наблюдал за ними.

– Что ты делаешь?

– Хочу попытаться вытащить нас отсюда.

– Как? Там ведь обрыв.

– Ты забыла, что у меня есть порошок.

Она тихо засмеялась, опустив голову.