Ельник - Ульяна Ма

Она отпрянула и легла на подушку, потянув с собой его руку.

– Я не могу лежать, – возразил Дауд, попытавшись мягко выудить свою руку из ее влажных маленьких ладоней. Но хватка отчего-то показалась ему очень сильной. – Я должен стоять.

– Я помню, ты лежал в башне, – шире заулыбалась Мара. Дауд так и не понял, была ли это шутка или просто мутное воспоминание в ее больном сознании.

– Обстоятельства другие.

Она шептала, а он говорил полушепотом. Она не выпускала его руку, и Дауду пришлось сесть у изголовья кровати. Мара осталась довольна: она обняла его руку, и его холодная кожа постепенно нагревалась от ее тепла.

– Я все помню, – прошептала она, когда Дауду уже показалось, что девушка засыпает. – Я сделала ужасную вещь, Дауд. Я убила алхимика.

Дрова в печи громко треснули, но девушка не вздрогнула, как обычно, а лишь уткнулась лбом в его руку и прикрыла глаза. Ужасные вещи в понимании Дауда – это очень расплывчатое, человеческое понятие. Были ли ужасными вещи, которые делал он? Княгиня и Виктор обсуждали, сколько народу он убил в ту ночь, но не смогли, да и не старались посчитать по головам, а Дауд помнил каждый выпад, каждый прием, каждый совершенный ради смерти шаг: четверо в комнате, семеро за дверью, пятеро прямо по коридору, еще трое на повороте. А у кладовой комнаты он перебил двенадцать, после чего оставшиеся не решились его преследовать. Потом еще нефилим.

– А я его съел.

Мара рассмеялась, пряча лицо под одеялом. У человека от этого смеха кровь бы застыла в жилах, но не у Дауда.

– Так это и был гарх-азош? – сквозь сон спросила девочка. – Что эти слова означают? Это нефилимский?

– Между нами, нефилимами, не предусмотрено общение, – ответил Дауд. – Но со временем оно все же сложилось само собой. У нас такая речь, которую сложно оформить вашим языком и перевести тоже сложно. «Гарх» – первозданный, такой, каким был в начале, само начало, сама суть, отправная точка. А «азош» – обращение, как если бы вы сказали «эй, ты».

– Как сказать на вашем языке «спасибо»?

– У нас нет таких слов. Мы не благодарим.

Мара глубоко вздохнула и перевернулась с бока на спину, чтобы видеть лицо Дауда.

– Придумай такое слово. И еще что-нибудь вроде «ты мне очень дорог». Я бы хотела тебе об этом сказать.

Смутившись собственной прямоты, Мара повернулась к нему спиной и затаила дыхание. Но Дауд промолчал. Он молчал еще некоторое время, пока наконец не пришел к собственному выводу:

– Гарх рахаль азош. «Близко к моей сути». На самом деле «рахаль» – это физически близко, неподалеку, рядом. Мы не используем метафоры, как вы.

Мара облегченно выдохнула.

– На самом деле, – произнесла она, помедлив, – мне было жаль того нефилима. Мне показалось, что тебе тоже было жаль его. Он очень красивый.

– Нефилимы сражаются друг с другом, когда воюют за враждующие стороны. Это привычно. И люди редко находят нас красивыми.

– Нет, в вас есть какое-то изящество. Я, например, никогда не видела диких кошек, даже горных львов, хотя в лесах около крепости они есть. Но я читала о них и почему-то подумала, что вы похожи на кошек.

– Мы близки к зверям, это правда. В нас заложены лучшие качества хищников.

– Но ты не похож на того нефилима внешне. У тебя есть нос, уши, рот… – Мара запнулась, припомнив разодранные щеки и раскрытую пасть стража. – Твои когти не такие длинные, да и руки тоже. И ты разговариваешь.

– Я сделан для вас. Я не должен вас пугать своим видом.

– Ты бы никогда не смог меня напугать.

Она заснула. И затем она засыпала так каждую ночь: обхватив руку Дауда, коснувшись его прохладной кожи. Иногда облокачивалась о твердую грудь, расположившись прямо на его теле, и этот холодный покров ощущался даже через новую плотную ткань камзола. Засыпала крепко и спала беспробудно до самого утра. Просыпалась, когда солнце выбивалось через щели в занавесках, по-кошачьи потягивалась и широко зевала. Благодаря спокойным ночам Мара стала самостоятельно есть и даже разговаривать с кем-то, кроме стража. Дауд теперь не только охранял ее сон, но и помогал ее больному сознанию восстановиться.

Одним утром Мара спала дольше обычного, и ей уже занесли завтрак. Робкие шаги Аглаи раздались в коридоре, приотворилась дверь, рыжеволосая девушка скользнула в комнату. Ее обычное умиротворенное выражение лица резко сменилось на испуг и недоумение, когда она увидела молодую княжну, спящую в обнимку на кровати со своим стражем. Они столкнулись взглядами, и глаза Аглаи безумно забегали по сторонам. Она даже чуть не обронила серебряный поднос с овсяной кашей и яблочным компотом, но вовремя поставила его на прикроватный столик. Все время озираясь, плотно прижав руки к бокам, она выскочила за двери, даже забыв прикрыть за собой щель.

Дауд уже знал, что следом за Аглаей явится княгиня не в лучшем расположении духа. Его догадки оказались правдивы: вскоре по коридору раздался строгий стук каблуков и в комнату вошла она. Излишне громко прикрыв за собой дверь, княгиня разбудила Мару, которая, сонно моргая, начала озираться по сторонам.

– Дауд, – прозвенел голос княгини. – Почему ты в постели с моей дочерью?

– Так она лучше спит, – ответил страж. Мара уже села на кровати и смотрела на мать, как зверек, исподлобья.

Княгиня сделала глубокий вдох и на миг прикрыла глаза.

– Дочка, тебе правда лучше спится?

Мара терла глаза кулаками и молчала в ответ.

– Мара, дочка, тебе стоит постараться прийти в себя, – почти не глядя на дочь, произнесла княгиня. – У тебя скоро день рождения. Праздник пожелали посетить знатные господа из дружественных семей. Они помогали нам… недавно. Они хотят выразить свои соболезнования по поводу… произошедшего, принести дары и познакомить тебя со своими сыновьями.

Дочь безмолвно встала с кровати и направилась в банную комнату, Дауд – следом за ней.

– Дауд, – окликнула княгиня стража, и тот бросил на нее короткий взгляд прежде, чем закрыть за собой дверь в банной, – я ценю все, что ты делаешь для моей дочери и полностью тебе доверяю. Ты сделал то, чего никто бы не смог, и лучшего защитника и… не побоюсь сказать, друга я бы не смогла найти для нее. Знаю, я не могу отдавать тебе приказы, но прошу как мать, а не как правительница. Помоги ей встать на ноги. Если это не сделаешь ты, не сможет уже никто.

Поразмыслив, Дауд кивнул и вошел в банную. Княгиня вытерла щеки сухими, с мозолями от постоянного письма пальцами и направилась в свои