Вечный колокол - Ольга Денисова

Побелевшее вмиг лицо Вернигоры стало медленно наливаться кровью.

- Это не твое дело, князь! - громыхнул он в полный голос, оправившись от удара.

Волот опешил, даже испугался. Никто ни разу не кричал на него со времени смерти Бориса, разве что Ивор иногда бранился и ворчал. И слово «князь» в устах главного дознавателя прозвучало как «щенок» - презрительно. Наверное, Вернигора был особенным человеком, если не боялся говорить так с самим князем Новгородским. Но в тот миг Волот подумал о другом: гнев главного дознавателя он принял за признание его вины и понял, что попал в точку. Вернигора не боялся вопросов ни про Ивора, ни про посадника, а тут - испугался, вспылил. Значит доктор Велезар был прав, значит не так честен главный дознаватель, каким хочет прикинуться. Значит на самом деле ненавидит волхва настолько, что готов поступиться честью, чтобы убрать его с дороги!

Волхв нравился Волоту. Ему запали в душу слова доктора: это человек, беззащитный своей силой. Человек, который берет в руки горящие угли, заставляет толпу следовать за собой очертя голову, напрямую говорит с богами и не пользуется этим для обретения власти, денег, славы, - действительно бескорыстный человек. А это дорогого стоит. Но Волот, как ни странно, думал не об этом. Ему казалось, что волхв действительно беззащитен. Перед Осмоловым, перед судом новгородских докладчиков. И перед Вернигорой. Обмануть такого человека, послать его на смерть или на проклятье богов нетрудно. И пользоваться этим - низко, бесчестно.

- Не смей говорить со мной без должного уважения, - сухо и сдержанно ответил Волот главному дознавателю.

- А ты не смей рассуждать о том, в чем ничего не смыслишь, - оскалился Вернигора, и князю показалось, что ему очень хочется добавить: «щенок!».

Тогда ему не пришло в голову, что он на самом деле щенок и ничего не знает о жизни; его представления на этот счет строились на древнегреческих сказках о богах и героях, ворующих прекрасных женщин, начинающих из-за них войны, обманывающих соперников без зазрения совести, отправляющих их на верную смерть и убивающих друг друга. Да и в тех байках, что рассказывал ему на ночь дядька, все было точно так же. Глядя на негодование Вернигоры, он и вспомнил дядькину байку о герое, спустившемся в нижний мир через колодец, - родной брат обрезал ему веревку, чтобы завладеть его невестой. Князь не подумал о том, что Вернигора не собирается оправдываться перед ним, не хочет обсуждать вслух свою жизнь, - Волот никогда не говорил ни с кем из старших об их жизни, о такой сокровенной ее стороне.

- Я буду рассуждать о том, о чем сочту нужным, - Волот сузил глаза, - и не тебе указывать мне, что делать и что говорить.

Вернигора вскинул голову:

- Даже твой отец никогда не говорил мне такого. Ему не надо было доказывать, кто из нас стоит выше. Если бы я мог бросить тебя сейчас, я бы развернулся и ушел. Но ты нуждаешься во мне больше, чем я в тебе, и я этого не сделаю.

Слова эти прозвучали как предложение мира, но Волот усмотрел в них обиду. Да, он нуждался в главном дознавателе, он так гордился возрожденным княжьим судом, и Вернигора беззастенчиво пользовался этим! И если проглотить это сейчас, он почувствует слабость князя, его зависимость, а этого допустить нельзя: чего доброго, главный дознаватель начнет диктовать ему свою волю, пользуясь незаменимостью.

- Да, я нуждаюсь в тебе. Но я не позволю тебе моим именем расправляться с теми, кто стоит у тебя на дороге. Ты не любишь Ивора? Хорошо, я тоже его не люблю. Но волхва трогать не смей! Он не сделал ничего дурного, он, может быть, самый честный человек во всем Новгороде!

Вернигора сел, скрипнул зубами и усмехнулся. И усмешка эта была недоброй. Он не стал ничего объяснять, не сказал ни слова в свое оправдание, и это насторожило Волота еще сильней. А потом свернул на другую тему: о Пскове и его глупом, в общем-то, решении.

- Когда вернется Смеян Тушич, я буду знать об этом больше. Может быть, мне стоило поехать с ним. Решение Пскова нелепо, настолько же нелепо, насколько нелепа наша война с Амин-Магомедом. Если бы они решили встать под власть Ливонского ордена, это можно было бы понять. Но, видно, немцы выдвинули невыполнимые требования. В Пскове ведь тоже правят бояре, им выгодно сохранять свободу от кого бы то ни было. Но они же не вчера родились, Псков слишком мал, чтобы жить меж двух огней!

- Бояре говорят, летом Псков вернется обратно. Сдерет за зиму денег с торговых обозов и вернется. Опять же, они не хотят давать серебро на войну с татарами и в ополчение идти не хотят. Зачем им вставать под немцев?

- Возможно и так, и надеяться им больше не на что. Но как-то это странно не вовремя. Посмотрим, о чем договорится Смеян Тушич.

Утром в Карачун метель выла за окном, в печи трещали дрова, а Волот стоял у решетчатого окна в горнице княжьего терема и с высоты смотрел на Волхов.

Воеводу призвали из Ладоги - молодого, но опытного в воинских делах боярина. Он выступил в Новгород с дружиной в тысячу конных ратников, вслед за ним подтягивались ладожане, ижора и карелы, обонежский люд. Поднимаясь вверх по Волхову, воевода собирал ополчение в Водской пятине, а потом хотел пройти по Мсте, призывая народ земли Новгородской. Собирать ополчение на Шелони и берегах Ловати пошла княжеская дружина, с ладожским воеводой они должны были соединиться в Москве.

Двадцатипятитысячное войско новгородское призвано было не столько сломить крымчан, сколько напугать московских князей. Ополчение под предводительством ладожанина выступало из Новгорода на седьмой день Коляды, а пушки и часть обозов отправляли на Москву в Карачун, чтобы не задерживали движение рати.

Нескончаемая вереница саней шла по льду Волхова к Ильмень-озеру, северный ветер дул им в спину, расстилал перед ними гладкую дорогу, разметая снег по берегам, и все равно сани вязли в снегу, лошади тужились, мужики толкали их вперед и тащили коней в поводу - на санях везли пушки. По одной на четверку лошадей.

Северный ветер - подданный силы, укорачивающей день, силы, ведающей ранней, тяжелой смертью, - гнал обозы на юг. Не на смерть ли? Словно радовался дед Карачун, словно хохотал под окном, словно хлопал в ладоши…

Волот не слышал ничего, кроме ветра за окном и треска дров в печи, уют светлой горницы не радовал его: он думал о пушкарях, уходивших из Новгорода и подгоняемых северным ветром. Нескончаемая вереница саней, объятая метелью.

Доктор зашел в горницу бесшумно, и Волот вздрогнул, когда тот оказался стоящим рядом, у окна.

- Ты напугал меня, - улыбнулся князь.

- Извини. Я не хотел нарушать твоего настроения. Сегодня праздник, мне казалось, ты думаешь о смерти.

- Да, как ты догадался?

- По твоему лицу.

- Посмотри, - Волот кивнул за стекло, - они уходят и увозят пушки. А северный ветер подгоняет их. Мне кажется, он гонит их на смерть… Иначе чего ему так радоваться?

- Нет, я бы истолковал это не так. Хоть я и не волхв… - доктор подмигнул князю. - Пушки сами по себе несут смерть. Наши боги ждут жертв, ждут смерти наших врагов.