Тень Аламута - Андрей Басирин

— У Али и Гасана, двух братьев родных, умер старый отец, умер добрый отец, рассказали, — доносилось снизу. — Брат Али, старший брат, стал Аллаха хвалить, почитать, прославлять, толковать что есть сил, рассказали.

Лет через восемьсот это назвали бы политинформацией. Шейх Кубейда рассказывал разбойникам о ситуации с имамами в исмаилитском мире. Проповедь переполняли иносказания. Мудрость батин Кубейда сравнивал с тайной пещерой, открывающейся по волшебному слову. Праведную жизнь, полную самоотречений и аскетизма, — с сокровищами, которые ослы тащили по каменистой тропе для своего хозяина. В его устах события борьбы за власть в Сирии и Персии превращались в волшебную сказку. Разбойники внимали ей, затаив дыхание. Габриэль сперва возражал, а потом сдался: пусть лучше слушают Кубейду, чем курят гашиш.

Ассасины прибыли в город вчера. По одному, по двое, по трое они шли пешком, прятались в арбах с зерном, прибывали на кораблях, переодетые женщинами, монахами, купцами и крестьянами. В кошельки стражников перекочевало бессчетно золота. Габриэль поражался безумию франков. Пожелай он захватить Антиохию, сюда с легкостью можно было переправить сколько угодно войск. Блеск безантов затмил глаза крестоносцам, что ли? Ну как можно было впустить Кубейду, чей лик с рождения отмечен печатью порока и мошенничества? А Ахмед по прозвищу Поджигай? А Маленький Абдулла?

Всё это были люди особого сорта. Те, из-за которых цивилизация могла только радоваться, что не доросла до взрывчатки и самолетов. Исмаилиты не принадлежали к какой-то определенной национальности. Арабы, турки, армяне… Среди разбойников был даже один выходец из Лангедока, Мишель Злой Творец. Его одухотворенное лицо обрамляли овечьи локоны, а в глазах светилась пустота и безмятежность, каким позавидовал бы Будда. Он обожал ломать пленникам пальцы и отрезать уши.

Лежа думалось лучше. Габриэль упал на постель и закинул руки за голову. От покрывала несло сырой шерстью и псиной, от подушки — пылью. По потолку бежали змеистые трещины. Исаак экономил на ремонте, потому что понимал: рано или поздно ассасины отберут у него дом. К тому времени, как это произошло, дом стал совсем нежилым. Но Габриэлю было не привыкать к походной жизни.

— Сезам, откройся, — донеслось снизу. — Очень вас прошу!

Грязная подушка манила уютом и спокойствием. Габриэль закрыл глаза.

И приснился ему сон.

Факелы дрожат на сквозняке. Копоть поднимается к сводам пещеры, пятная их письменами сульса. Масляные искры прыгают по золотым оправам зеркал, перебегают по грудам монет, вспыхивают в гранях самоцветов. Глаза разбегаются! Белые хорасанские ковры в узорах «птичьи лапки», зеленые исфаханские в хитросплетениях орнаментов, простые, но очень прочные керманские. Гобелены, исписанные пехлевийскими письменами и цитатами из Корана. Запретные миниатюры, изображающие людей и животных. Оружие, блюда, статуи, светильники.

Сокровища! Сокровища! Сокровища!

Впервые в жизни Габриэлю снился вещий сон. Ассасин брел по дивной пещере, полностью сознавая, что спит. Быть может, здесь, в этом таинственном месте, он найдет ответы на вопросы, что его тревожат.

Что делать с Гильомом? Отчего задерживается Кийа Бузург Умид?

Габриэль стоял перед колеблющейся водяной стеной. Струи водопада извергались из трещины в своде пещеры. С грохотом обрушивались они, взбивая пенные буруны. Отгремев, вода уходила в колодец, высеченный в толще скалы. За стеной призрачным золотистым светом мерцали факелы. Ни мгновения не сомневаясь, ассасин шагнул сквозь ревущую преграду.

Вода расступилась, пропуская его. Габриэль оказался в башне Аламута — той, откуда начался его поход. Старенький Гасан сидел, скрестив ноги, на кипе неряшливых ковров и играл на дудочке. При виде его у Габриэля сжалось сердце.

Всё-таки Старец Горы был очень стар. Свеча его жизни трепетала на ветру, готовая в любой миг угаснуть. Проклятый век… Сражаемся неведомо за что, рвем зубами и когтями, а сокровища — вот они. Стоит лишь протянуть руку.

Старый имам радушно кивнул:

— Садись, Габриэль. Мир тебе и благословение. В сердце моем поселилась скука — а всё потому, что я долго не видел тебя.

— Странно произносить такое, но… я тоже соскучился.

Старик кивнул и погрузился в размышления. Временами он подносил к губам дудочку, наигрывая грустную мелодию.

— Знаешь, Габриэль, я только сейчас понял, что я натворил. Страна погружена в пучину мятежа. Горстка алчных эмиров рвет ее на части… Аллах милосердный, гнева твоего страшусь! И сыновья мои… мои дети! Ради чего я убил вас? Блеск власти ослепил меня.

Вскрикнув, ас-Саббах разорвал на груди халат и сбросил с головы чалму. Халат тут же сросся обратно. Чалма смоталась и прыгнула на голову старика.

— Я мертв, Габриэль. Не выдержало сердце старика… Не покидай меня, хорошо?.. Меня ждет встреча с Всевышним. — Голос его сошел к шепоту: — Я только сейчас понял цену того, что делал. Истина… О Аллах! Какая истина стоит той крови и слез, что я принес правоверным? Какой рай может меня ожидать? Гурии? Вино? Я несу ад в себе. Сыновья мои казнены по моему же приказу — что я скажу им?

— Но истина батин…

— Ах, оставь. Пророк Мухаммед впервые принес послание всему миру. Мудрость Корана окончательна, она не требует ни толкований, ни подтверждения. Но что мы сделали с этой истиной? Раздробили на части. Превратили в золото динаров, сталь ножей и камень крепостей.

Ас-Саббах устало откинулся на ковры. Веки его прикрылись; вновь зазвучала грустная мелодия.

— Ах да, — совсем другим голосом объявил он, отнимая дудочку от губ. — Ты ведь хочешь знать, что произошло.

— Я буду благодарен, имам, если ты подскажешь также, что делать.

— Этого никто не может знать, кроме тебя. Остальное же расскажу. Вчера я умер, и Кийа Бузург Умид, который колебался до последнего, не смея отправиться в Антиохию, вернулся в Аламут.

— Так он и не отправлялся? О проклятый!

— Нет. Ему тоже было видение. Если бы не оно, вы встретились бы еще вчера. Но слушай же дальше. Твоя миссия потеряла смысл. Рошан Фаррох, наш вечный противник, убил Балака. Более того: он погубил и Зейда, которого ты послал за жизнью эмира. А вместо коннетабля Иерусалима заключать договор приехала дочь короля, Мелисанда.

Габриэль схватился за голову. В единый миг всё пошло прахом: все его надежды, мечты, устремления.

— Но, имам! — хрипло выкрикнул он. — У меня есть бумага… та, что ты сам… Она передает Бузурга в мою власть!

— Твое огорчение неприятно мне. Но едва ты покинул мои покои, я призвал Бузург Умида. Потолковали мы о том о сем. Кийа пронырлив и хитер, он станет достойным преемником. Он тут же узнал человека, который подменил бумагу.

— О Гасан, Гасан! Лучше бы ты убил меня!

— Прости, Габриэль. Горько видеть, как мои слова ранят тебя. Одно могу посоветовать: отринь суету властного мира. Обратись к суфиям, пусть они помогут тебе. Не повторяй моих ошибок!