Ричард Длинные Руки - граф - Гай Юлий Орловский

Леди Элинор выглядела озадаченной еще больше, я видел, как она мучительно искала ответ, наконец ответила несколько раздраженно:

– Думаю, это амулет.

– Превратился в человека?

– Нет, защитные свойства амулета.

Адальберт переступил с ноги на ногу, черные как смоль брови сошлись на переносице в раздумье.

– Если так… наверное, вам стоит призвать его снова? Пусть теперь защищает замок постоянно!

Она ответила с неохотой:

– Надо сперва понять, какой из амулетов его вызвал…

Он вскинул брови, и без того выпуклые глаза выкатились еще больше.

– Это случилось без вашего ведома?

Она зло оскалила зубы.

– А что, каждому надо всякий раз отдавать приказы? Челядь знает свое дело, крестьяне привозят зерно без напоминаний, а собаки стерегут их дворы потому, что… собаки!

Он поспешно сказал:

– Да-да, я понял, простите. Это просто страж, что откликается на опасность. Может быть, этот амулет стоило бы положить поближе ко входу, чтобы он ощущал врагов раньше.

Не совсем дурак, мелькнуло у меня в голове. Понимает, что у всякого датчика свой радиус действия.

Леди Элинор отныне не до меня, а мое дело бесконечно толочь в ступке сухую кору и корни, а то и вовсе грузить зерно и сыр в подвалы, я сделал шаг вперед и сказал настойчиво:

– Ваша милость, вам надо бросить все дела и заняться вашей сокровищницей. Все к тому, что вас прямо подталкивают!..

Она обернулась, донельзя раздраженная, во взгляде яростное: раб, знай свое место, – но спросила настороженно:

– Кто?

Я сдвинул плечами.

– Не знаю, госпожа. У нас в таких случаях говорят: судьба. Вам нужно было заниматься своими сокровищами, но вы все откладывали на потом, и вот появился колдун в зеркале… Вы ему все старались понравиться, виноват, заинтересовать, но… Что, если…

Она в нетерпении топнула ногой, видя, как я начал жевать сопли и стесняться, я съежился от ее грозного окрика:

– Ты научишься говорить быстрее?

– Дык я ж из леса, – пробормотал я виновато, – к господскому вниманию не приучен. Мы все там медленные, неторопливые. Если нас перебить, всегда начинаем сначала, мы не можем в голове держать две мысли вместе, не подумайте ничего плохого, это значит – одновременно…

Она простонала сквозь стиснутые зубы:

– Говори! Говори, какая у тебя появилась та единственная мысль.

Я сказал рассудительно:

– Он же чародей, да? Колдун, значит. А если ему не столько голые ноги и сиськи показывать, хотя и это… стоит, но и че-нить такое, что колдун ценит?

Она спросила напряженно:

– Что?

– А всякие колдовские штучки, – объяснил я. – Как бабы всегда друг перед другом бахвалятся платками да башмаками новыми, так вы могли бы похвастаться чем-то… если есть, конечно… чтобы он посмотрел… Думаю, что на эти штуки обязательно посмотрит.

Она сразу вскочила.

– Как же я сама об этом не подумала!

– Дык это понятно, – протянул я.

– Почему? – спросила она враждебно.

– Вы ж красивая, ваша милость, – ответил я искренне. – Свет не видывал более красивой женщины, и вы это знаете. Потому и ломились только с одним ключом. А его можно в первую очередь заинтересовать какими-то диковинами! Вы промедлили, и вот появляется этот лучник из талисмана…

– Ты точно знаешь, что из талисмана?

Я снова сдвинул плечами.

– Ваша милость, я не отличу амулета от талисмана. Я их хоть и не боюсь, но не понимаю разницы. Может, потому и не боюсь, что мне они не вредили, а раз так, чего бояться?.. Это вы сказали, что он появляется из чего-то, что в ваших запасниках. Вы не хомяк случаем? Это они обожают все таскать в кладовочки. Я, бывало, раскапывал, так чего там только нет! Вот однажды, помню…

Она остановила зло:

– Про хомяка потом!

– Дык я к слову. Ведь настоящий попугай должен уметь произносить только те слова, которые от него требует жизнь. А верное слово отличается от подходящего, как светило от светляка.

Она не поняла, к счастью, отмахнулась и сказала в злом раздумье:

– Возможно, ты прав. Я… посмотрю, что можно будет показать чародею из зеркала.

Я поклонился и отступил, она еще раз посмотрела на тот берег. Винченц усердно резал веревки, стягивающие бревна в плот, сталкивал обратно в воду. Адальберт заметил ревниво:

– Вообще-то лучше вытащить на берег и сжечь. А то из воды можно баграми.

Она молча смотрела, как Винченц отпихивает бревна с такой силой, что по инерции доплывут по меньшей мере до середины озера, если не до этого берега, ничего не сказала, повернулась и пошла к коням. Адальберт забежал вперед и придержал ей стремя. Она легко взлетела в седло, цепкие пальцы ухватили повод.

Я с самым почтительным видом следил, как она повернула коня в сторону замка, сердце замерло, вот не позовет, вот не обратит внимания, она в самом деле пустила лошадку шагом, Адальберт что-то нашептывал, она отмахнулась и, резко повернувшись в седле, сказала властно:

– Дик, через час явишься ко мне!

Я поспешно наклонил голову, чтобы не увидела бешеной радости на моем лице.

– Как скажете, моя госпожа.