Оковы равновесия - Яна Алексеева

На разогретой летним солнцем черепице нежилась кошка, карниз оккупировала стая голубей. Глупые сизые птахи курлычут, выбирая момент, чтобы сорваться вниз, к колоде с водой, когда пара котов уберется на кухню.

По дороге пронеслись с полдюжины босоногих мальчишек, громко вопя облезлой псине, трусившей впереди:

— Ату его!

Мирная картина, невозможно даже представить, что где-то идет война.

За дверями послышались тяжелые шаги, звяканье.

С силой хлопнув створкой о притолоку, в комнату вошел князь. Бор Лесович был раздражен. Хмурый взгляд исподлобья, чуть ссутуленные плечи, сумрачный темный взгляд, и вот уже не статный красавец к тебе приближается, а бурый медведь надвигается, наваливается, хочет растерзать…

Отойдя за стол, я мимоходом смахнул горстку пепла, спросил:

— Что так?

А то князь даже с дороги не переоделся, как был в пропыленном темном кафтане да в плаще с золотым подбоем, так и явился. Стряхивая пыль с бедра, он притопнул, замер, разглядывая меня.

Тишина, вязкая, как медовый сбор, затопила пространство.

Я, не садясь, но тяжело опираясь на столешницу, уважительно кивнул. Нога опять разболелась, надо будет пойти на кухню, велеть заварить травы. И на Волчьи Горки отписаться, а то заставу пожгли городскую, а восстанавливать не торопятся.

— Ты зачем отпустил всех, а, советник? Я зачем тебе перстень выдал? А то ж ведь отберу! Приказ какой был?

Это всегда срабатывает с князем. Немного отрешенного спокойствия, и он, вместо того чтобы обрушить на голову провинившемуся весь накопленный гнев, начинает задавать дельные вопросы. Через один обычно.

А уж что отвечать…

— Приказ? У воеводы — город снести. У меня? — Я пожал плечами. — Помочь советом. Я помог. Не в том, чтобы уничтожить всех, а в том, чтобы устрашить.

— Чем же ты устрашил-то нелюдь полукровную?

— Город дотла ваши вои сожгли, жителей в чисто поле выгнали голыми и босыми, и детей, и стариков. Всех за границы княжения выгнали в чем были. Вы милосердны, но безжалостны.

— Оправдываешься! И я недоволен тобой, Лад.

— Я конюший, а не советник, отберите перстень. — Я повертел его на пальце. — Пойду лошадок холить, княже. Там привычнее.

— Нет уж, друг мой, работай-ка дальше.

Бор Лесович развернулся и вышел.

По запыленным палатам еще довольно долго разносился его гневный голос, я же, рухнув в кресло, сидел, разглядывая покрытую светлым лаком стену. И две мысли крутились у меня в голове.

Мы же не изверги, людей живьем в домах жечь?

Как хорошо, что кто-то меня, Лада Пепелищного, еще ждет…

Так и повелось, из года в год приходило два-три послания. Всегда схожих по смыслу, почти слово в слово себя повторяющих.

«Все в порядке. Ждем».

Это помогало выживать, особенно после смерти названого брата.

С последним письмом, так же рассыпавшимся от первого же прикосновения, появилась тонкая серебряная булавка. В пальцах она ощутимо грелась. И если заколоть ее за широкий ворот рубахи, никто не заметит.

И короткая приписка поясняла: «Путеводная игла».

Война уже заканчивалась. Да и князь слишком уж начал давить на Совет, требуя нужных для себя решений. Более жестоких, чем я мог себе позволить, если хотел спать спокойно. Усталость наваливалась все чаще, нога с каждым приступом болела все дольше и сильнее, и в голове нередко появлялись мысли о том, что пора уходить.

Итак? Пора.

Так легко оказалось принять решение. Здесь меня не держало ничто. Ни долгов более, ни друзей, ни родных. А память… тут скорее требовалось хорошенько забыть. Война же не то занятие, участвуя в котором, можно сохранить незапятнанной честь.

Ранним летним утром, когда туман еще клочьями вис на карнизах, ставнях, заборах и ветвях деревьев, я просто снял перстень. Смарагд недовольно блеснул, но на миг проснулись золотые змеи, невидимыми браслетами сидящие на запястьях, и камень покорно затих. Сборы не заняли много времени.

В конце концов я не первый раз оставляю позади целую жизнь, не первый.