Авдотья, дочь купеческая - Наталья Алферова

Проводив маменьку с тётушкой, Платон в тот же день отправился в свой клуб на карете, чтобы подчеркнуть статус. Ему даже в голову не пришло предложить карету маменьке для дальней поездки как более комфортный экипаж. Переливающаяся магическими огоньками вывеска над входом в клуб, заставила сердце Платона забиться быстрее в радостном предвкушении. Он вышел из кареты и поднялся по мраморным ступеням к входу, еле удерживаясь, чтобы не побежать.

Платона встретил хозяин, отделившись от приятелей, оживлённо что-то обсуждавших.

— Что я вижу? Наш затворник объявился! Вы так вовремя, граф. Сегодня виконт Гуров обещал рассказать о весьма занятной новинке, — произнёс граф Валенский с обычным для него выражением лица, которое в равной степени можно было посчитать и высокомерно-насмешливым, и покровительственно-дружеским.

Платон предпочитал видеть в этом выражении второе, хозяин клуба был на добрый десяток лет старше всех посещавших его молодых людей.

Лакей появился рядом с Платоном, как только граф Валевский отвлёкся на очередного вошедшего. На подносе слуга держал бокал шампанского и лёгкую закуску. Платон выпил шампанское, как всегда, лучшего качества, и закусил крошечными бутербродиками на шпажках, получившими своё название в честь тоже крошечного дивана-канапе.

Обычно все собирались в гостиной, оснащённой столами для шахмат или карточной игры. Там же имелся кальян, для желающих приобщиться к развлечению восточных шахов, и рояль, для желающих помузицировать. То, что сегодня хозяин оставил гостей в большом зале, означало, что он готовит необычный сюрприз. Платон присоединился к остальным, радуясь: «Как же я вовремя пришёл»,

Виконт, пожалуй, самый молодой из собравшейся компании, оживлённо жестикулируя, вещал:

— Всё что я рассказываю, истинная правда. Среди гусаров новое пари получило самое широкое признание. Особенно отличаются Александрийцы, не зря носят символ: мёртвая голова!

Платон поморщился, к гусарам он испытывал давнюю стойкую неприязнь. Пари, суть которого принялся описывать восторженный юнец-виконт, показалось Платону не только безрассудным, но и глупым. Он не видел смысла в том, чтобы, приставив пистолет к виску, нажимать на спусковой крючок: выигравшим считался тот, чей пистолет оказывался не заряжен, проигравшим… Понятно и без слов, что доставалось проигравшим, в игре, где ставка — жизнь.

Вслух Платон, конечно же, свои мысли не высказал, тем более, что остальные принялись с энтузиазмом обсуждать детали. Кто-то, Платон даже не понял, кто именно, произнёс:

— Не мешало бы и нам как-нибудь подобное устроить. Что мы хуже гусаров?

Граф Валенский словно ждал этих слов, он стукнул двумя бокалами друг о друга, хрустальным звоном привлекая внимание.

— Зачем же как-нибудь, господа? Я сегодня всё подготовил, — произнёс он торжественно и приказал слугам: — Несите!

В зал два лакея внесли большой продолговатый поднос, на котором в ряд были выложены шесть кремневых пистолетов с взведёнными курками. На гладких стволах блестели латунные таблички с двуглавым орлом — символом Империи, а на рукоятках издали можно было прочесть выбитую надпись: «Тула».

— Тульский завод, — произнёс виконт, чьи глаза заблестели от восторга.

— Приобрёл по случаю, сам лично проверил, — небрежно обронил граф Валенский и обратился к виконту: — Говорите, дружок, для пари выбираются двое?

— Да, выигравший обычно ставит свидетелям полдюжины шампанского, — ответил виконт, не отводящий взгляда от подноса, казалось, опасный блеск оружия его завораживает.

— А если оба участника пари выиграют? — спросил Платон. Откровенно говоря, его этот вопрос не интересовал, просто он боялся, что его молчание на фоне интереса остальных будет превратно истолковано.

— Тогда мы получим дюжину бутылок игристого, — ответил граф Валенский и продолжил: — Из шести пистолетов один заряжен. Кто хочет испытать судьбу?

— Я! — воскликнул виконт Гуров, подходя к подносу.

Виконт обернулся к остальным, решая, кого пригласить себе в пару. Когда его взгляд остановился на Платоне, тот попятился назад. Это не осталось незамеченным.

Граф Валенский язвительно усмехнулся и произнёс:

— Виконт, дорогой мой, в сторону графа Матвеевского-Лыкова даже не смотрите. Была бы здесь его героическая жена, она бы рискнула. А наш граф даже чужую фамилию в названии рода стерпел.

Платон, у которого кровь прилила к голове, а внутри словно полыхнула оскорблённая гордость, сделал несколько шагов к подносу и произнёс:

— Я принимаю пари.

Вокруг одобрительно зашумели и захлопали, Платон ощутил, как поднимается в чужих, да и в собственных глазах.

— Храбрецы! Новичкам везёт, — заявил граф Валенский и одобрительно похлопал виконта и Платона по плечу, что было крайне редким знаком расположения с его стороны. Он лично провёл быструю жеребьёвку при помощи цилиндра и опущенных в него двух листов бумаги с номерами. Номер первый выпал виконту. Виконт с довольной улыбкой взял заранее присмотренный пистолет и приложил дуло к виску. Раздался сухой щелчок.

Присутствующие принялись его радостно поздравлять, а Платона словно ледяной водой окатила мысль: «Что я творю?!» Но больше всего на свете боясь ещё раз прослыть трусом, Платон взял с подноса первый попавшийся пистолет, приложил дуло к виску и быстро, пока не передумал, нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел. Новичкам везёт, но не всем.

Глава сорок четвёртая. Жизнь продолжается

Смерть мужа Дуня пережила очень тяжело. Любила ли его? А вот любила. Пусть это была не любовь-страсть, а любовь-забота к своему первому мужчине, отцу детей. Все родные, близкие, слуги старались утешить и отвлечь. Время после похорон шло, а Дуня так и не могла прийти в себя.

Слуги и бывшие крепостные пребывали в растерянности. Общее настроение лучше всего выразил Оська, наведавший управляющего имения, чтобы отчитаться о делах на мельнице. На самом же деле Оська был отправлен всеми Покровскими, разведать, как там их Матушка барыня.

Сидя на кухне с Аграфеной, Оська заявил, почёсывая затылок:

— Вот ведь какая оказия. Сгинул аспид Платоша, а не вздохнёшь с облегчением, не порадуешься.

Аграфена тяжко вздохнула, поправила на плечах подаренный Евсейкой платок и ответила:

— Да уж какая радость, когда голубушка наша так убивается. Добрая она у нас слишком, жалостливая, о Платоше своём как о третьем дитёнке пеклась. Царство ему, олуху, небесное.

Они с Оськой дружно перекрестились и выпили на помин души графа, о котором на другой день после смерти забыли бы, если бы не Дуня. Её жалели до слёз.

Маменька Платона быстрее опамятовалась. Вытащила её из горя ненависть. Она нашла, кого винить в