Дженнифер Морг - Чарлз Стросс

Мы молча спускаемся на придонную равнину и стараемся не пускать друг друга в свои мысли.

Спуск занимает не час, а втрое дольше. Мы надолго останавливаемся в батиальной зоне на глубине километра, где Рамона выполняет странные упражнения, которые должны позволить ей приспособиться к давлению. Ее суставы издают загадочный треск при движениях, и каждый щелчок вызывает укол боли. За пределами круга света – непроглядная темнота. Один раз Рамона отстегивается от кресла и подплывает к краю платформы, чтобы справить нужду. За ней пуповиной тянется шланг, подающий горячую воду в ее костюм. Когда она смотрит в глубину, ее глаза медленно приспосабливаются: я вижу на краю обзора группу красноватых точек. Здесь, внизу, с глазами Рамоны происходит что-то странное: будто хрусталики выгибаются, и она видит дальше в красной части спектра, хотя по-честному должна была бы ослепнуть. Судя по звукам, точки – это вяло светящиеся креветки, которые питаются крошками биомассы, опускающимися из более освещенных слоев, словно океанская перхоть.

Вода здесь ледяная: если бы у Рамоны не было подогрева в костюме, она бы замерзла насмерть, прежде чем успела бы всплыть. Она возится с парой вентилей у подбородка, и волна теплой воды омывает ей лицо и приносит легкий запах серы и машинного масла.

– Ладно, поехали, – бормочет Рамона, когда неприятный зуд у жабр спадает, и с легкой дрожью добавляет: – Если я здесь останусь надолго, я начну меняться.

Она снова пристегивается к креслу и переключает рычажок, чтобы продолжить спуск. После бесконечного ожидания раздается оглушительной звон, который вибрацией расходится по всей платформе.

– Ага! – Рамона оглядывается через плечо и видит, что ролики прошли выпуклость в трубе, на которой белой краской написано «100». – О’кей, пора замедляться.

Она нажимает на тормоз, и мы плавно минуем еще одну выпуклость с числами «90», затем «80». Это обратный отсчет в метрах, понимаю я, расстояние до чего-то.

Я чувствую, что Рамона удаленно двигает моей челюстью. Довольно неуютно – у меня во рту будто кто-то помер.

– Почти на месте, – говорит она технику, который сменил Биллингтона на время скучной части спуска. – Через пару минут должны встать на стыковочный конус. – Она чуть сильней нажимает на ручку тормоза. – Тридцать метров. Какая высота?

Техник смотрит на экран, которого я не вижу.

– Сорок метров над точкой ноль, сто семьдесят градусов на два-два-пять метров.

– О’кей…

Мы уже еле движемся. Рамона снова нажимает на тормоз, когда мимо проплывает метка «10». Тормоза усилены гидравликой – захват, на котором она сидит, весит как аэробус, и громадные ролики наверху скрипят и воют, сдирая краску с трубы и обнажая блестящий титанографит. (И здесь не поскупились: из этого материала обычно строят спутники и ракетоносители, а не буровые штанги, которые потом собираются распилить на части, когда вытащат на поверхность.) Я вижу, как Рамона хмурится, глядя на индикатор направления, а потом осторожно нажимает другой рычаг, чтобы выпустить воду из струйного руля и развернуть платформу под расположение стыковочного конуса. Затем снова отпускает тормоз – ровно настолько, чтобы мы неспешно прошли последние метры.

Труба расширяется втрое, а затем вообще перестает быть трубой: на конце буровой штанги болтается гигантская коническая пробка с ребрами, которые входят в пазы на нижней части платформы, как личная анальная пробка Сатаны. Мы плавно опускаемся, конус раздвигает ролики, а затем стыковочная система плотно садится на него.

– Есть. Сейчас наведем захват, – говорит Рамона и нажимает на последний рычаг. Снизу раздается неровный перестук, с которым входят в пазы гидравлические распорки, закрепляющие платформу на конце штанги. – Направляйте нас на цель.