Год Крысы. Путница - Ольга Громыко

— Завтра уже не то. Вот когда они с пылу-жару, чтоб корочка еще хрустела…

— Тогда попозже подходите, лучины через четыре. — Рыска по-прежнему не понимала, к чему он клонит.

— Хозяйки мне в доме не хватает, — доверительно пожаловался Сива. — Чтоб все пирожки сразу и мои были! А?

Рыска неуверенно хихикнула:

— Ну пирожки-то печь любая девушка умеет.

— Так ведь я не любу́ю хочу, — голос у наемника стал вкрадчивый, бархатистый, — а лю́бую: чтоб глаза будто звезды, губки малинками, косы до пояса… Вот как у тебя.

Рыска отчаянно посмотрела в окно, но улица была пуста, а щенок лежал под забором, скучающе вывалив язык.

Не дождавшись ответа, Сива поднялся и легонько, едва касаясь костяшками пальцев, погладил девушку по плечу. Та вся сжалась, зажмурилась, прикусила губу, как под занесенной плетью.

— Ладно, — неожиданно заторопился наемник, отдергивая Руку, — пойду я, пожалуй. Ты… это, извини, если помешал.

— Ничего-ничего, — с тщетно скрываемым облегчением зачастила Рыска. — Заходите еще!

— Ага. — Сива осторожно притворил за собой дверь. Девушка выдохнула и провела ладонью по лбу, не замечая, что за ней тянется белая мучная полоса. Вот наказание! А она-то думала, что все просто будет: выбрала хорошего человека, и вперед. Ну вот он, хороший. Почему же тогда так хочется броситься к двери и покрепче задвинуть засов?!

Глаза ему будто звезды, ишь ты! Глупости какие…

Девушка вытащила из квашни прекрасно вымешенное тесто, шлепнула увесистый ком на посыпанный мукой стол, для последней доводки. Все-таки правильно ее в веске дразнили: саврянское отродье. Не умеет она любить и, похоже, никогда не научится. Вон как Альк. Только использовать людей и умеет.

Тесто не выдержало сердитых Рыскиных рывков и разорвалось пополам. Левый получился кругленьким, будто Ринтар, правый вытянулся колбасой: точь-в-точь Саврия, залегшая вдоль морского побережья.

Девушка с досадой бросила оба куска в квашню: начинай месить сначала, если просто слепить, шов останется и при выпечке разойдется. Ткнула пару раз кулаком, вымещая досаду на себя и непрошеного ухажера. Куски слиплись, смялись, не поймешь уже, где «Ринтар», а где «Саврия».

Жар застал подружку обессилено нависшей над квашней.

— Чего там? — удивился он, заглядывая через ее плечо. — Тесто как тесто. А я думал, ты уже пироги в печь поставила…

— Сива приходил, — смущенно пожаловалась Рыска, поскорей возвращаясь к делу. — Отвлек.

— А чего хотел? — Вор заметил на столе пряник и гнусно захихикал. — О-о-о…

— И ничего не «о»! — вспылила подруга. — Мне, может, тоже не любой нужен!

— А какой? — заинтересовался Жар.

Рыска не ответила, продолжая яростно набрасываться на ни в чем не повинное тесто. Она уже и сама не знала.

* * *

Ветер усилился, добравшись уже до макушек деревьев. Но по-прежнему оставался теплым, как и дорожный песок. Альк шел босиком — за день ноги в башмаках устали, и, смешно сказать, саврянин снова натер пятки: огрубевшая за неделю кожа исчезла вместе с загаром.

В детстве Альк боялся темноты. Сейчас — просто не любил, как досадную помеху. Но другой дороги к дому не было, а нынешний ветер гасил свечки торговцев даже в дырчатых стаканах. Холмы словно лесным пожаром опалило: черные, с порослью дымков — если б они пахли гарью, а не жареным мясом, совсем неуютно стало бы.

Еще и ветки шумят так, что чужих шагов не услышишь, пока нож в спину не уткнется.

Опасности Альк не чувствовал, но это ни о чем не говорило.

В отношении хозяина «свечи» дар отказывал напрочь — если рядом не было Рыски. Оставалось только надеяться, что это действует в обе стороны, как и безумие. Но ведь как-то Райлез их нашел! Неужели наставник и ему «помогает»? В Пристани к заносчивому «дядюшкиному сыночку» относились с прохладцей, однако Альк успел убедиться, что личные симпатии для наставников ничего не значат. Они делали путниками не лучших учеников. И не худших. А верных. Которые будут служить Пристани, как псы, в обмен на косточки власти. Остальные же — расходный материал. Те самые «косточки», без которых путник становится простым видуном, а там и безумцем.

Наивный идиот, ничем не лучше Рыски!

Альк прижал пальцы к вискам. Они не болели, нет, но мысли начали путаться, ускользать. Крыса беспокоилась. Ночь, хозяйкой которой она была, почему-то сделала ее совершенно беспомощной! Она бы видела, будь сама собой. Она бы чуяла. Она знала, как отделить нужные звуки от посторонних, — но ее упрямо отпихивали, как утопающего от мелководья.

И беспокойство в конце концов сменилось паникой. Крыса отчаянно рванулась — и вынырнула из черной непрозрачной воды в свежий, упоительно вкусный воздух.

* * *

Нищий бродяга неспешно поднимался на холм, помогая себя палкой. Лосиные Ямы — хорошее место, хлебное, особенно по ночам, когда не разобрать, кто там под тряпьем — скрюченный убогий, доживающий последние недели, или вполне еще крепкий, хоть и немолодой мужчина, терзаемый только ленью и страстью к выпивке. Подолгу засиживаться на одном месте он не любил: тут выклянчишь или стянешь, там прогуляешь, чтоб не узнали и не побили. Сегодня Ямы, завтра…

Темень теменью, но смутное копошение на дороге бродяга различил. Вначале решил, что это большая собака, а то и волчара из леса на промысел вышел, и боязливо выставил вперед палку. Однако «волк» внезапно привстал на «задние лапы», и нищий с оторопью понял, что это человек — мужчина, саврянин.

Бродяга попятился, и странный тип снова опустился на четвереньки — до того плавно и точно, будто ему не силы отказали, а так ходить и намерен: удобнее. Одет хорошо, на вескового дурачка не похож — разве что лучину назад свихнулся, не успел еще поистрепаться и щетиной зарасти. Глаза, правда, совершенно дурные: настороженные, звериные.

«Пьяный», — решил побирушка и начал хищно присматриваться, чем бы тут поживиться. Ага, вон и башмаки лежат! Бродяга подгреб их к себе концом палки, подцепил за связку и поднял. Хорошие, крепкие.

— Эй, мужик, ты далеко живешь? — на всякий случай окликнул нищий, легонько тыкая саврянина в бок палкой — вдруг кошель из-за пазухи вывалится? Если пьянчуга ответит, то можно его и поддержать, до дому довести, по пути без помех обшарив карманы. Вором бродяга не был, но полагал, что добрые дела должны вознаграждаться.

Однако в ответ на это «невинное» прикосновение саврянин взвился, как укушенный, и совершенно трезвым голосом вызверился:

— Чего тебе, урод?!

Нищий шмыгнул в личину безобидного убогого, как та крыса в нору.

— Пода-а-ай денежку, добрый человек! — загнусавил он, протягивая ладонь. — Я два дня не ел!

— Пошел к Сашию! — Альк дрожащими руками отряхнул пыльные колени. Как он на них очутился, саврянин совершенно не помнил. — Сначала брюхо втяни, а потом уж на жалость дави.