Незабудки для тебя - Нора Робертс

Но грязная измена нанесла ей незаживающую рану. В один миг она поняла то, на что могли бы уйти годы: всего разумнее и безопаснее для женщины не полагаться ни на кого, кроме себя самой. Мужчины приходят и уходят, развлекаться с ними — пожалуйста, но любить их — самоубийство.

Самоубийство? Лина тряхнула головой и распахнула дверцу машины. Не слишком ли драматично сказано? В конце концов, от разбитого сердца еще никто не умирал!

А Люсьен?

Это имя прозвучало у нее в голове так отчетливо, словно кто-то произнес его вслух. Да, Люсьен Мане погиб не от ножа, и не вода в пруду стала причиной его смерти. Он умер от разбитого сердца.

Лина поднялась на крыльцо, толкнула входную дверь. Из спальни Одетты пробивалась полоска света, заслышав шаги Лины, Руфус в спальне приветственно заколотил по полу хвостом.

Лина вошла в спальню. Одетта сидела в кровати с раскрытой книгой в руках, верный пес охранял хозяйку у дверей.

— Уже поздно. Почему ты не спишь?

— Жду тебя, милая. Думала, ты появишься только через час-полтора.

— Сегодня посетителей было немного, мне удалось закрыться пораньше.

Одетта похлопала по кровати рядом с собой, приглашая Лину сесть.

— Ты ушла раньше, потому что беспокоилась обо мне. И напрасно!

— Помнишь, как ты мне говорила: «Беспокоиться — моя работа»? — Лина бросилась на кровать, свернулась калачиком рядом с бабушкой, положила голову ей на плечо. — А теперь твоя работа перешла ко мне. Мне очень жаль, что Лилибет так тебя расстроила.

— Девочка моя, работа Лилибет в том, чтобы расстраивать людей, и, видит Бог, с этим она справляется на «отлично»! — Одетта погладила Лину по голове. — Но все это пустяки, пока у меня есть моя ненаглядная внучка. Есть ты!

— Знаешь, я часто думаю о том, каково вам с дедушкой было растить ребенка, брошенного матерью?

— Милая, для нас это было счастье.

— Похоже на историю твоей прабабушки — и ее Мане бросили, когда она была еще младенцем. Ты ведь ее помнишь?

— Прекрасно помню. Ты ведь знаешь, что очень на нее похожа, — вспомни, сколько раз ты смотрела старые фотографии.

— Скажи, она никогда не говорила о том, что Дом Мане должен был бы достаться ей?

— Ни разу от нее такого не слышала. Твоя прапрабабушка, Лина, прожила жизнь долгую и очень счастливую. Вряд ли она была бы счастливее, если бы осталась в Доме Мане. Как она умела печь хлеб! Всему, что я знаю о выпечке, научила меня она. А какие сказки рассказывала — заслушаешься! Бывало, я девчонкой прибегала к ней на кухню, а она принималась рассказывать истории, такие длинные и интересные, да так живо и ярко, что, казалось, все, о чем она говорит, я вижу наяву! Думаю, она могла бы и книги писать, если бы захотела.

— Но, как бы ни была счастлива Мари-Роз, не могла же она не вспоминать о своих родителях, не гадать о том, что с ними произошло.

— Конечно. Каждый год, в день своего рождения, она приходила с цветами на отцовскую могилу.

— Правда? Ты никогда мне об этом не рассказывала.

— Она всегда повторяла, что обязана Люсьену Мане жизнью — и своей, и детей своих, и внуков. Носила она цветы и на могилы Анри и Жозефины Мане, но никогда над ними не молилась. А еще каждый год в день своего рождения, вплоть до самой своей смерти, она приходила на берег реки, бросала цветы в воду и читала молитву.

— В память о матери?

— Она не говорила. Но думаю, что так.

— Значит, Абигайль там? На дне реки?

— Так говорят.

Лина вскинула голову:

— Я не спрашиваю, кто что говорит! Бабуля, что ты об этом знаешь?

— Знаю лишь одно: порой на берегу реки на меня накатывает такая печаль, что слезы сами льются из глаз. Немало горя было у меня в жизни, но эти слезы — не мои, не по моему горю. И еще знаю: случается иногда, что души умерших не могут упокоиться в мире и ищут себе новую жизнь. Ищут долгие годы, даже столетия, пока не найдут. А ты, девочка моя? Чего ищешь ты?

Лина снова положила голову ей на плечо, закрыла глаза.

— Я думала, что все уже нашла. А теперь… теперь не уверена. Бабуля, он меня любит.

— Знаю.

— Но если я тоже его полюблю — все переменится. Навсегда.

Одетта улыбнулась и, протянув руку, выключила свет.

— Так оно и будет, девочка моя, — прошептала она, снова гладя Лину по голове. — Так и будет.