Дочь Империи - Раймонд Фейст

— У Накойи и без того много хлопот; незачем добавлять новые, — остановила ее Мара, жестом показав на открытое окно.

Служанка поспешно задвинула раму, но тень не принесла облегчения. Мара лежала на спине, бледная, покрытая испариной. День проходил; ее раздражение нарастало; она не могла вникнуть даже в хозяйственные дела, а уж они-то всегда вызывали в ней живейший интерес. Настал полдень; отряд все еще не возвращался. Мара начала тревожиться. Неужели Бантокапи сражен мечом налетчика? Или битва все-таки выиграна? Ожидание изматывало; сомнения отнимали последние силы. Явившаяся в полдень Накойя настояла, чтобы госпожа подкрепилась; Мара, благодарная уже зато, что недомогание отступило, сумела проглотить небольшой сочный плод и несколько сладких пирожков.

Закончив трапезу, хозяйка Акомы снова прилегла, чтобы переждать послеполуденный зной. Сон бежал от нее. Ближе к вечеру звуки во дворе стали затихать:

Свободные работники расходились по своим хижинам. Рабов в этот час кормить не полагалось, и везде, где только было возможно, всякая деятельность замирала в это время дня.

Ожидание утомляло хуже самой тяжелой работы; даже повара на кухне ходили злые и хмурые. Издалека Мара слышала, как слуга распекает раба за плохо вымытую посуду. Не в силах больше лежать, Мара встала и, когда пришедшая Накойя поинтересовалась, не требуется ли госпоже чего-нибудь, Мара ответила коротко и резко. В комнате повисло молчание. Потом она отказалась от предложенных ей развлечений — музыки и поэзии; тогда Накойя сочла за благо поискать себе занятие где-нибудь в другом месте.

И только в поздний час, когда от холмов потянулись пурпурные тени, до господского дома донеслись звуки, возвещающие возвращение солдат. Задержав дыхание, Мара прислушалась. Они пели!

Слезы облегчения покатились по ее лицу: если бы верх одержали враги, то они приближались бы с боевыми кличами, готовясь перебить всех оставшихся в поместье воинов гарнизона. Если бы Бантокапи был убит или если бы Акоме пришлось отступить — отряд возвращался бы в молчании. Но нет, звенящие радостью голоса означали победу Акомы.

Мара поднялась и жестом приказала слугам открыть дверь, ведущую на плац. Усталая, но уже сбросившая с плеч гнет неизвестности, она стояла у дверей, пока на виду не показалась колонна воинов; зеленый цвет их доспехов почти скрывался под слоем дорожной пыли. Офицерские плюмажи имели довольно по-трепанный и жалкий вид, но шаг воинов был ровным и уверенным, а песня звучала сильно и бодро. Возможно, кое-кто путался в словах — многие еще просто не успели их выучить, — но одно было ясно: Акома победила. Ветераны и новички распевали с одинаковым воодушевлением: сражение связало их новыми узами единства. Сладок был успех после того горя, что посетило дом какой-нибудь год тому назад.

Бантокапи направился прямо к жене и поклонился; хотя поклон и не был глубоким, эта дань правилам приличия удивила Мару.

— Жена моя, мы вернулись с победой.

— Я счастлива, муж мой. Я так счастлива!

Его, в свою очередь, поразила сердечность ее ответа. Вглядевшись в нее внимательнее, он заметил, что вид у нее нездоровый, и приписал это тяготам беременности.

Испытывая непривычное замешательство, Бантокапи пояснил:

— Это были псы из своры Минванаби и Кеотары, вырядившиеся, как серые воины. Они вздумали пройти вдоль тропы над нашими землями. Собирались напасть на нас перед рассветом, когда все спят.

— Их было много, мой повелитель?

Бантокапи стянул с головы шлем и перебросил его в руки ожидающему слуге. Обеими руками он взъерошил влажные, слипшиеся волосы; на его лице отобразилось полнейшее удовлетворение:

— Ух, как приятно, что можно это скинуть. — Потом, вспомнив, что ему был задан вопрос, он очнулся:

— А? Много ли? — Он призадумался. — Намного больше, чем я ожидал… — Оглянувшись через плечо и высмотрев Люджана, который вместе с Кейоком занимался разведением солдат по казармам, он заорал:

— Сотник, сколько было нападающих, общим счетом?

Над бедламом, царившим во дворе, прозвучал веселый ответ:

— Триста, господин.

Мара постаралась скрыть невольный трепет.

— Три сотни… и все убиты или захвачены в плен! — с гордостью подхватил Бантокапи. Тут его, по-видимому, осенила новая мысль:

— Люджан, а у нас какие потери?

— Трое убиты, трое умирают, и еще пять тяжело ранены.

Ответ прозвучал почти с таким же воодушевлением, из чего Мара сделала вывод, что рекруты Люджана хорошо показали себя в бою.

Бантокапи радостно ухмыльнулся:

— Как тебе это нравится, женушка? Мы ждали в укрытии, расположенном выше их стоянки, потом забросали их стрелами и камнями, а потом загнали прямиком на наши мечи и копья. Твой отец — и тот не проделал бы все это лучше, а?

— Да, муж мой, ты прав. — Ответ дался ей с трудом, но это было справедливо. И на какое-то мимолетное мгновение ее обычное презрение и отвращение к супругу уступило место гордости за его деяние, совершенное ради блага Акомы.

В сопровождении солдата по имени Шенг к ним подошел Люджан. В испытаниях минувшего дня он не растерял своей беспечной галантности: сначала приветственно улыбнулся Маре, а уж потом, отвесив положенный поклон, прервал бахвальство своего властителя:

— Господин, этот человек может сообщить тебе нечто важное.

Получив разрешение говорить и отсалютовав хозяину, солдат доложил:

— Господин, один из пленных — мой родич, я хорошо его знаю. Он приходится сыном сестре жены брата моего отца. Он — не серый воин. Он поступил на службу в дом Минванаби.

Мара слегка напряглась; реакция Бантокапи была бурной и шумной:

— Ха! Я так и говорил. Тащи его сюда. На плацу образовалась некоторая суета, и вскоре дюжий стражник толкнул к ногам Бантокапи человека со связанными за спиной руками.

— Ты — из Минванаби?

Пленник не пожелал отвечать. Забыв о присутствии жены, Бантокапи ударил его ногой в голову. При всей ненависти Мары к Минванаби она вздрогнула. Сандалия с твердыми подковками снова врезалась в лицо пленника, и тот покатился по земле, оставляя за собой кровавый след.

— Ты — из Минванаби? — повторил Бантокапи вопрос.

Пленник ни в чем не признавался. Он верен своему господину, подумала Мара, борясь с приступом тошноты. Но ведь этого и следовало ожидать. Джингу не стал бы посылать слабых духом людей в столь рискованную вылазку: он мог сохранить и положение в обществе, и честь только при условии, что на него не возложат вину за предательское нападение. Однако скрыть истину было невозможно. Приблизился еще один солдат Акомы с подобной же историей; еще в нескольких серых воинах были опознаны солдаты Минванаби или его вассала из Кеотары. Бантокапи еще раз пнул ногой человека, распростертого на земле, но не добился ничего, кроме взгляда, исполненного ненависти.