Голубая кровь - Олег Угрюмов

Каббад бездумно жевал вяленый ракис. Его глаза ничего не выражали.

Уна сидела на ложе, подобрав под себя ноги и прижавшись к плечу Аддона щекой. Он не расспрашивал ее ни о чем — знал, что она сильная и сама все расскажет. Кто-кто, а его девочка ничего не утаит, какую бы боль это ей ни причинило.

— Он был здесь, — сказала У на почти спокойно.

— Кто? — спросил Каббад, хотя и так было ясно, кого имеет в виду царица. Но он боялся неправильно понять ее, боялся ошибиться.

— Руф приходил этой ночью, чтобы сказать, что те, кого мы называем чудовищами, порожденными чернотой ночного неба, на самом деле добрые и милые существа.

— Ты уверена, что это был Руф? — осторожно уточнил Аддон.

— Во всяком случае тот, кто еще недавно назывался Руфом Кайненом, — твердо ответила девушка. Тут выдержка изменила ей, и она залилась слезами. — Ах, отец, если бы ты видел его… Как хорошо, что ты его не видел!

— Что с ним?!

— Это уже не наш любимый Руф. Он… он сам сказал, я не поняла… в его жилах течет какая-то другая кровь. Он действительно умер и ожил, и теперь он не человек, а иное существо. Он все так же красив, но одновременно страшен: у него серо-синяя кожа, как клюв тисго. В свете факелов я увидела, что глаза сплошные — не то черные, не то фиолетовые, но разве в темноте разберешь? Очень темные губы… Ногти…

Но память, но голос, но слова!

Я не знаю, что мучительнее — пережить его смерть или это неожиданное появление в таком облике? Я так долго молила богов о возможности поговорить с ним, услышать от него, что он меня любит. Я приносила жертвы, я отправляла во все храмы богатые дары. А когда он оказался рядом, я почувствовала отвращение и не смогла его преодолеть.

А еще, отец, оказалось, что я даже не подозревала, насколько я изменилась. Где та девочка, что могла бы принять Руфа Кайнена любым — даже таким непохожим, совсем другим? Ее тоже нет, отец! Я — царица Аммаласуна, и я не имею права верить тому, кто не с моим народом.

Помнишь, вы с Каббадом твердили, что человек привыкает ко всему? Кажется, я привыкла быть страдающей царицей, и мне стало страшно, когда все могло измениться. Что если мне нужен уже не Руф, а только память о нем? Память, в которой он будет таким, каким я желаю его помнить… Как быстро я заменила живого человека бесплотной и безгласной тенью… Руф оказался по другую сторону крепостной стены.

Знаешь, что служит ему шлемом? Череп, такой, как на твоем кольце; такой, как тот, что хранится в храме Суфадонексы, — голова чудовища с огромными глазами, с шипами и выростами. Он облачен в панцирь и вооружен клинком, которого никто и никогда из людей еще не видел. Он не просто чужой, отец. Он — воин чужой армии. Враг.

Руф Кайнен, самый великий воин Каина, пришел в свой дом как посланник нашего жесточайшего врага. Он за них и, значит, против нас.

И я будто бы заново переживаю день его смерти. Он погиб еще раз, но теперь унес с собой не только наше с ним общее будущее, но и ту любовь, что хоть и мучила, но освещала мне путь и давала силы жить дальше…

Аддон обнял ее, стал гладить по плечам, пытаясь унять дрожь хрупкого тела. Уна сотрясалась от рыданий.

— Странные доспехи, длинный меч, жуткий шлем с черными блестящими глазами. Эти глаза выпивают душу. Я подумала… я подумала, отец, что смогла бы убить его такого, окажись мы друг против друга на поле боя. Что со мной?

— Тебе суждено, девочка, вынести чудовищную пытку — сделать окончательный выбор, — мягко сказал Каббад. — Никто не виноват, что так случилось, и нет страшнее этого приговора.

Случилось.

Произошло.

Ни боги, ни Судьба, ни люди не в силах изменить того, что было. А значит, наше будущее уже состоялось, ведь каждый его миг зависит от прошлых и настоящих поступков. Ты сделал шаг, произнес слово, и спустя время они отзовутся эхом.

Руф там, где ему велит быть сердце. Ты там, где велит тебе находиться твой долг. Не кори судьбу — мы сами выстроили мир, в котором живем. Мы строим его каждое мгновение.

— Страшен наш мир.

— Это мы такие. Он всего только наше отражение.

— Мы еще встретимся, — прошептала Уна. — Не знаю когда. Не знаю, где именно, но этот край будет светлым и счастливым. Он сам сказал мне об этом. И значит, где-то и когда-то будем существовать счастливые и светлые мы. Добрые, веселые, радостные, умеющие любить, прощать и понимать. Мы попытаемся полюбить друг друга еще раз, мы будем пытаться снова и снова, пока наша любовь не обретет себя. Я стану жить надеждой на такое будущее, но, — Уна взяла отца за руку, — настоящим я не имею права рисковать.

Быть войне.