Джокер - Феликс Разумовский

— Эх-ма… — Фраерман залез в кабину, сел, сунулноги на педали под ремни. «Ну и вонь. Видно, Гад недаром лапы бензином тёр…»

Гад Соломон действительно красной краски не пожалел. Всёвнутри кабины было в жуткой абракадабре знаков. Магия не магия — воняло некаббалой, а конкретно суриком.

«Ладно, поц, я тебе покажу кошер, — беззлобно ругнулсяФраерман, отрегулировал сиденье под высоту прицела и принялся застёгивать ремни. —И сгущёнку с шоколадом, и мацу. Все твои художества, так растак. Да тут никакимбензином не ототрёшься…»

Привычно открыл краник бензобака, подсоединил к разъёмамларингофоны и телефоны и стал накачивать топливо в систему — пора было пускатьи прогревать мотор. Теперь — подключить к процессу бортовой баллон, тумблеромподать питание с аккумулятора и громко крикнуть Гаду Соломону:

— От винта!

Услышав ответное: «Есть от винта», открыть воздушный вентильсамопуска и снова громко крикнуть Соломону:

— Воздух!

— Есть! — отозвался тот. Быстро сел на корточки ипринялся крутить кран мобильного аэродромного баллона. — Ща, будет вамвоздух…

Винт пришёл в движение, сделал оборот, Фраерман, не мешкая,нажал вибратор, подождал немного, повернул магнето и удовлетворённо крякнул,услышав ровный гул. Сотня дюжин лошадей под капотом его «Яши» ожила,встрепенулась, забила копытами. Пора было брать этот табун в надёжные руки.

«Хава нагила, хава нагила… — Фраерман оценивающепосмотрел на приборы, плюнул сквозь зубы на измятую траву, подержался,проверяя, за ручку управления и взглянул на авиачасы. — Уж Германблизится, а полночи всё нет… Ну где они, эти хреновы ракеты?»

Он был хмур, сосредоточен, спокоен и в меру зол, как всегдаперед вылетом. Давление масла в норме, температура воды тоже, истребительнадёжен, ухожен, снаряжён… Теперь все зависит от него, Жида Порхатого. От егоумения, силы, сноровки и воли. И дай-то Бог, чтобы ещё немножечко помогли этивот письмена, нацарапанные, как курица лапой, Соломоном. Плевать, что вонючие,лишь бы выручили в нужный момент…

Двигатель как раз полностью прогрелся, когда, перекрывая егошум, подал голос Соломон:

— Фима, ты это видишь? Похоже, это светит тебе.

В небо, с шипением разгораясь, веером взмыли три ракеты —белая, зеленая, красная. Часы показывали ровно полночь.

— Убрать колодки! — рявкнул Фраерман и сказал врацию: — «Лето», это девятый. Разрешите выруливать на взлёт?

— Девятый, взлёт разрешаю, — ответили с КП полка,и неожиданно регламент нарушила совсем не лётная и совсем не к месту ремарка: —И не забудьте, девятый: товарищ Каганович…

Такую мать, от этого штатского в очках никуда не денешьсядаже в эфире.

«А не пошёл бы ты… вместе с твоим Кагановичем!» — мысленнопослал его Фраерман, по связи же отозвался нейтрально, сугубо по уставу. Иначал выруливать на взлёт.

При этом он зарядил пулемёт и пушку, привычно щёлкнултумблером вооружения — и разом собрал в кулак все силы и волю. Шуточкикончились — впереди ждал бой.

«Ну, с Богом… — Фраерман потянул вперёд рычагнормального газа, одновременно отклоняя ручку управления от себя. — Тьфу,тьфу, тьфу, к чёрту…»

Повинуясь его воле, машина оторвалась от земли, под рёвмотора набрала положенную скорость[151] и, спрятав шасси, большойсерой птицей устремилась в небо.

Кинув взгляд на компас, Фраерман снял предохранители сгашеток, посмотрел, как освещается прицел, поднял глаза и вдруг восхищённоулыбнулся: «А ночь-то! Ночь-то какая…»

Самолет пробил низкие облака и с бодрым рёвом пожиралпространство. Справа висела в бледном ореоле Луна, под крыльями раскинуласьбелая, как вата, пена, и всё это в волшебном сиянии летней северной прозрачнойночи…

Вот только вместо ангелов с арфами и бородатого деда наоблачке Фраерман увидел впереди на белом фоне муху. Она держала тот же курс,что и он. Аккурат в тот же самый, означенный в приказе квадрат…

«Ага. — Ефим закрыл высотный корректор, включил вторуюскорость нагнетателя и на форсаже, сколько было в моторе сил, рванулся впогоню. — Так… Сейчас мы будем посмотреть, что это за насекомое…»