Зеркало судьбы - Виктор Павлович Точинов

Смахнет!

И будет ничья. Маласкарская ничья — ни мне, ни тебе…

Смахнет, но…

Но обломок опустился в четвертый раз.

Я понял, что все-таки умудрился полюбить ее… Глупо… Глупо и недопустимо для человека, решившего мечом проложить путь к трону. Еще глупее понять такое теперь.

Я смог бы, я убедил бы сам себя — здесь нет Иветты, здесь принявший ее облик Монстр… Но ее голос, ее прежний голос, постоянно звавший меня по имени…

Звуки с лестницы доносились, казалось, уже из-за двери. Что бы там ни ползло — доползло… Петли вновь скрипнули еле слышно. Я понял, что сейчас меня начнут убивать. Но не обернулся. Не осталось сил бороться — махать обломком меча, пускать в ход оставшиеся заклятия… Все ставки проиграны, осталась только жизнь… Зачем? Все когда-то умрут… Жил глупцом и погибну глупцом — но хотя бы глядя на лицо Иветты, а не на мерзкое щупальце или ложноножку.

Словно бы серебристая молния рассекла воздух над моим плечом. И ударила в алую ткань, точно в центр. Монстр содрогнулся — и бесконечно долгий миг ничего не происходило… А затем увенчанное головой Иветты нечто разлетелось. Разлетелось по всей полукруглой комнате: трепещущими кусками, зловонными ошметками, заляпавшими потолок кляксами, и чем-то еще — мерзко шевелящимся и не имеющим названия ни в одном языке.

Я обернулся — медленно-медленно. Маньяр столь же медленно разжал пальцы. Самобой звякнул об пол. Следом с глухим стуком ударилась о камень голова сенешаля. Он лежал, наполовину проползя в дверь, и тело изгибалось под невозможным углом… Похоже, твердость сохранили лишь кости черепа, рук и верхней части грудной клетки.

Донжон ощутимо вздрогнул. Послышался противный скрежет сдвинувшегося с места камня.

Маньяр поднял голову, встретился глазами со мной. Губы шевелились медленно и совершенно беззвучно, но я понял.

— До-бей-ме-ня…

Я отвернулся. Костолом дарит почти безболезненную смерть. Сначала — Иветта.

Невидимый барьер исчез.

4

Удивительно, но она все еще была жива…

Крови не виднелось, ни капли, — по крайней мере человеческой крови. Но уцелевшие отростки, уходящие в стену, продолжали питать то, что осталось от Иветты. И — во взгляде и словах появилась осмысленность… Это оказалось страшнее всего.

— Милый… Как хорошо, что ты вернулся… Возьми меня за руку…

— Я держусь за нее, — соврал я непослушными губами.

— Я не чувствую… Я болела, я очень сильно болела, я не могу жить в разлуке с тобой…

— Теперь мы всегда будем вместе, милая…

Она говорила еще и еще, голос слабел с каждым словом. О том, как ей было тоскливо и одиноко без меня, и какие ее мучили кошмарные сны, и как теперь всё будет хорошо…

Я отвечал: да, всё будет прекрасно, милая, твой отец дал согласие на брак, и у нас родится прекрасный малыш, и мы всегда будем вместе…

Отвечал и чувствовал, что каждым словом выжигаю свою душу. Дотла.

Донжон содрогался все сильнее. Сквозные трещины ползли по стенам. Камни выпадали из свода. Из-за дикого скрежета я почти не слышал слабеющий голос Иветты, пристально вглядывался в губы, чтобы хоть что-нибудь разобрать.

— Милый… я давно… хотела… но боялась… теперь… все будет… хорошо… скажи… по ночам… называл Изой… это твоя… первая…

Она не закончила вопрос.

А я не ответил.

Иветта умерла.

Губы ее оказались холодны как лед… Я отвернулся, не желая видеть стремительно разлагающееся лицо… Обломки падали градом, странным капризом проходя мимо. Стены рассыпались на глазах. Тяжеленный каменный блок с хрустом раздавил голову Маньяра, выполнив за меня его последнюю просьбу.

Прощай, Маньяр… Немного завидую твоей неукротимой ярости… Ты полз, владея лишь руками, прополз страшный путь — желая умереть победителем… А потом ужаснулся своей победе и выстрелил в нее… Лучше бы ты выстрелил в меня.

Донжон доживал последние минуты. Мы всегда будем вместе, милая… Здесь. Под камнями.

Небольшой зазубренный обломок вспорол мне щеку. Я машинально коснулся глубокой ссадины, тупо смотрел на измазавшую пальцы кровь, словно видел ее впервые…

А потом вдруг понял, что должен жить. Должен выбраться отсюда. Причина смешна — но должен.

…Донжон рухнул, едва я сошел с перекособоченного, чудом держащегося мостика, переброшенного через высохший ров.

5

Буа трясся, как в горячечной лихорадке, — но чем дальше от замка, тем меньше это ощущалось.

Когда я выбежал из Тур-де-Буа, земля ходила ходуном, на ногах удавалось устоять с огромным трудом. Здесь же, у болота, лишь легкая дрожь сотрясала топкую почву. Хватало и других признаков того, что с чудовищным единым организмом леса не всё в порядке. Отовсюду — и словно бы ниоткуда — доносились звуки: свистящие, шипящие, скрежещущие, завывающие. Некоторые деревья рушились с грохотом, будто выкорчеванные свирепым ураганом, другие плясали странный танец на месте, скручивая ветви в самые причудливые фигуры. Неподалеку с безоблачного неба шел дождь, настоящий ливень, — однако попадал лишь на круглый пятачок, не более тридцати шагов в окружности. Трава под каплями ливня чернела и обугливалась.

Болотную топь тоже не миновали катаклизмы. То там, то тут торфяная жижа вспухала горбами — казалось, что к поверхности рвались притаившиеся в глубине чудовища. Потом торфяные нарывы лопались, и чудовища оказывались всего лишь исполинскими газовыми пузырями — они тут же взрывались на воздухе вспышками фиолетового пламени.

Моя лошадь пугалась, шарахалась — пришлось привязать ее к низенькому кустику и наскоро успокоить простым заклятием. Эта кобыла с залитым кровью седлом принадлежала одному из лучников Маньяра — не то попавшему под Косу, не то убитому во второй схватке с Клешнями.

Пить хотелось неимоверно. Я потряс кожаную фляжку, поймал ртом последние капли вина. Затем одним ударом отсек донце посудины, а горлышко насадил на загодя вырезанную палку. Получилось импровизированное подобие ботальров, которыми рыбаки загоняют рыбу в свои сети.

Три коротких вертикальных удара — пауза — еще два — пауза — еще три. Фляга уходила в болотную жижу с оглушительным бульканьем, хорошо слышным даже в царящей какофонии. Топь набухла очередным горбом и извергла-таки наконец настоящее чудовище — облепленного илом Брока.

Орк выплюнул длинный полый стебель, встряхнулся, — я отскочил подальше, спасаясь от полетевшей во все стороны жидкой грязи.

Он ничего не спросил, но посмотрел вопросительно.

— Изабо умерла, — сказал я коротко, не желая рассказывать подробности.

Брок кивнул с видом глубочайшего удовлетворения. Мне вдруг захотелось убить его… Вместо этого я подошел,