Обретение мудрости - Дейв Дункан

– Не знаю, госпожа.

– Торговцы будут искать укрытия. Они захотят прийти сюда!

Уолли об этом не подумал. Другого подходящего места, откуда можно было бы хоть что-то увидеть, на корабле не было. Иллюминаторы внизу были на одном уровне с пристанью, или даже ниже.

– А если повесить занавеску? Да – я ведь видел, как здесь вешали белье, верно?

Брота закатила глаза при мысли о том, что воины будут прятаться за мокрым бельем, но повернулась и отправилась организовывать все необходимое.

– Где наш талисман? – спросил Уолли. – Пожалуй, стоит не спускать с него глаз.

Ннанджи кивнул. Он уже поворачивался к двери, когда Хонакура сказал:

– Лорд Шонсу! Что, по-твоему, было самым необычным из того, что сделал колдун, который поднялся к нам на борт в Вэле? А ты, адепт? Что ты думаешь?

– То, как он убил человека одним щелчком пальцев, – предположил Уолли.

– То, что другим щелчком он не убил меня! – усмехнулся Ннанджи, словно в этом было что-то забавное.

Старый жрец пожал сгорбленными плечами.

– Мы знали, что они способны на нечто подобное. А ты даже не попытался вытащить меч, адепт. В отличие от покойного воина Кандору… Нет. Не в этом дело. – Казалось, он был чем-то озадачен.

– Так расскажи нам.

– Дело в заклинании, приносящем удачу, которое он обещал наложить на наш груз!

Какие еще яркие мысли возникали под этой сияющей лысиной?

– Он наверняка знал про пожар, – сказал Уолли.

– Именно! Это как та птица, которую они наколдовали в котелке для капитана, верно?

– В самом деле?

Хонакура нахмурился, видя бестолковость воинов.

– Если ты захватишь опасного пленника, лорд Шонсу, станешь ли ты демонстрировать свое воинское искусство? Станешь ли ты подбрасывать в воздух яблоки и разрубать их мечом?

– Хочешь сказать, они просто пускали пыль в глаза?

– Словно маленькие дети! Зачем?

Это была любопытная мысль, возможно, весьма существенная. Хонакура как никто другой разбирался в людях.

– Катанджи говорит, что колдун весь был покрыт буграми. Это интересует меня значительно больше, – сказал Уолли.

– Буграми? Бородавками?

– Нет. Их мантии сделали из очень тяжелого, плотного материала, но в ту ночь был очень сильный ветер, и Катанджи говорит, что либо он был обвязан какими-то пакетами, либо у него было очень много туго набитых карманов. Сообразительный, шельмец. Кстати, Ннанджи…

Хонакура искоса посмотрел на него.

– Его сообразительность заключается не только в этом.

– Что ты имеешь в виду? Ему ведь было приказано…

Старик предостерегающе приложил палец к губам – появились Брота и Мата с тюками белья. Они быстро натянули веревку через всю комнату и развесили на ней мокрые простыни. Ннанджи сдвинул сундуки к одной стене, так что воины могли сидеть там незамеченными и вместе с тем видеть и слышать все, что происходит. Брота заверила их, что они будут находиться на стороне, которая ближе к берегу, и смогут также наблюдать за пристанью. Идея с бельем была остроумной, но не слишком правдоподобной, поскольку в этот дождливый день в Сене ничто не могло высохнуть. Интересно, подумал Уолли, могут ли колдуны видеть сквозь ткань – но в этом случае они могли бы столь же легко видеть сквозь дерево.

Палуба начала заполняться мокрыми людьми, включая детей, которые хихикали над новыми для них капюшонами. Их игра могла с успехом отвлечь внимание, если бы у кого-то возникли подозрения, поскольку ничто не кажется более невинным, чем детский смех.

Когда «Сапфир» причалил к пристани, Уолли вспомнил о Катанджи. Теперь было слишком поздно посылать за ним Ннанджи. Хонакура, который только что с беззаботным видом удалился прочь, преднамеренно отвлек внимание Уолли от мальчишки, и уже не в первый раз. Катанджи явно что-то замышлял, и Хонакура прикрывал его. Так или иначе, новичку было приказано не сходить на берег в портах, принадлежавших колдунам, так что вряд ли ему что-либо всерьез угрожало. Уолли перестал думать о Катанджи.

– Томияно заявил, что если колдуны в Вэле в состоянии были вынести присутствие Ннанджи на корабле, то вряд ли их очень расстроит след от ожога, и остался на виду, вооружившись кинжалом. Джия развлекала детишек, так что моряки могли спокойно заниматься своими делами.

Таможенником оказалась старуха, сгорбленная артритом и хромая, угрюмая и вежливая. Она не обратила внимания на шрам капитана, быстро пробормотала, что воинам не позволено сходить на берег, получила два золотых и заковыляла прочь. Уолли заключил, что она, вероятно, настоящая, и что она, вероятно, боится своих хозяев.

Итак, попытки колдунов ликвидировать коррупцию среди своих чиновников оказались успешными. В портах на правом берегу воины либо не были не в состоянии, либо не пытались с ней бороться, так что взяточничество там традиционно процветало. Единственным, что воины считали преступлением, были всевозможные проявления насилия. Уолли не мог себе представить, чтобы воин типа Ннанджи пытался разобраться в запутанной истории, связанной с хищениями или мошенничеством. Колдуны хотели поощрить торговлю. Воинов же это не интересовало. Уолли, будучи весьма нетипичным воином, скорее готов был с этим согласиться. Он нашел подобный взгляд довольно занимательным, вспомнив слова полубога: «Ты думаешь не как Шонсу, и это меня радует».

Над одним из трапов был сооружен навес, под которым расположилась в своем кресле Брота, а на краю причала перед ней были разложены образцы ее товара. Старая Лина спустилась по другому трапу, чтобы посмотреть, чем торгуют лоточники. Дождь лил как из ведра.

Уолли начал ощущать усталость и раздражение. Проклятые метки! Как можно было вести войну в таких условиях? Если враг мог стать невидимым, или по своему желанию менять принадлежность к гильдии, то он мог и свободно проникать в города воинов. Это нечестно! Он еле сдерживался, чтобы не крикнуть детям, чтобы те успокоились.

Однако довольно скоро Брота привела двух торговцев и сторговалась с ними от ста пятидесяти до двухсот сорока пяти, в то время как к их торгу изумленно прислушивались из-за занавесок. Ударили по рукам, и торговцы ушли, чтобы следить за разгрузкой корзин и кожаных изделий.

Потом пришел Холийи. Он был самым молодым среди взрослых моряков, еще более худым, чем Ннанджи, и удивительно немногословным – он был достаточно дружелюбен, но, похоже, мог в течение многих дней не произнести ни слова.

– Ки Сан, Дри, Каср, Тау, Во, Шан, и Ги, – сказал он Уолли. – Аус, Вэл, Сен, Ча, Гор, Амб… и Ов! – Он улыбнулся, повернулся и ушел прочь. Для него это была серьезная речь – и отличная демонстрация тренированной памяти, вполне естественной для лишенного письменности общества.