Завтра война - Александр Зорич

– Да я ведь уже говорил, товарищ кавторанг! – закричал я. – Корабли – неизвестной конструкции! Нас таким не учили! Да еще море это светящееся! Море – на Луне! И стреляют – без «здрасьте»! Ладно, для меня эти корабли – неизвестные. Но они-то должны были видеть, что летит обычный истребитель, российского производства. Они-то эфир слушали! Должны были знать, что учения идут неподалеку, а?

Пока я разорялся, Богуну прямо в руки, откуда из-под столешницы, выползла распечатка. Видимо, первичный результат тестов детектора лжи.

Результатами кавторанг, похоже, остался доволен. Он удовлетворенно кивнул и сказал:

– Остынь. И послушай, как это выглядело с их стороны. Орбитальная крепость, которая следит за подступами к периметру, видит, что из «Гремящего» выскочил истребитель. И летит прямо к секретному гелевому космодрому, на который в это время садится столь же секретный линкор. Охрана периметра на всех частотах орет: «Истребитель, прочь! Убирайся обратно! Будем стрелять!» Ты – ноль внимания. Понимаю: связь выключена. Но они-то об этом не знают! И о том, что твоя машина принимает участие в учениях, они тоже не знают, потому что тренировки пилотов Академии – это наше собственное дело. Мы не должны оповещать о них всю Луну. А ты прешь вперед – и они видят, что тебя надо сбивать, иначе каюк линкору. Так это тебе еще повезло, что «Горыныч» – маневренный истребитель, а у них зенитчики сонные оказались. Ведь ты вел себя не то как шпион, не то как сумасшедший! А потом, когда ты начал в эфир орать, что тебя инопланетяне атаковали, они поняли: ага, это кадет, парень скорее всего случайный. Сбивать его не надо. Но сажать – надо! И проверять – надо! Потому как, может, ты дурак, а может, и хуже – шпион, который на дурака косит.

– Вот вы меня и проверяете, – подсказал я. – А за что трое суток в карцере продержали?

– Ты, Пушкин, наверное, плохо жизнь знаешь.

– На то похоже.

– Предварительная официальная версия, которую нам спустила Генеральная Комендатура Луны, знаешь какая была? «Разбился в пределах периметра N».

– Ого.

– Вот именно. Тебя, летуна, живьем похоронить могли. Тут как раз военная тюрьма неподалеку. Посадить тебя в одиночку, дело твое отдать ленивому дознавателю, потом потерять… И сидел бы ты до самой старости под номером «трижды шестнадцать» на глубине сто метров под лунной поверхностью. А запаянный гроб с твоими «останками» закопали бы с умеренными почестями в ближайшем купольном военном городке.

– И что же меня спасло?

– А откуда ты знаешь, что «спасло»? – Богун прищурился. Как написали бы в газетном очерке – «лукаво», но если без газетчины, то «злобно». – Может, у тебя фальшивый гроб еще впереди.

Но меня уже было не запугать. Я прищурился – надеюсь, столь же злобно, – и с расстановкой произнес:

– Вы – человек не из их песочницы. Преподавателя Академии не допустили бы ко мне, если б продолжали настаивать на том, что я разбился. Со мной работали бы только офицеры контрразведки флота.

– А недаром за тебя, Пушкин, Федюнин так хлопочет. Головы не теряешь.

– Так это товарищу каперангу спасибо?

– Да. В течение двадцати четырех часов он вышел через эскадр-капитана Тоцкого на адмирала Пантелеева. Тот связался с Генеральной Комендатурой Луны. А у Пантелеева такие полномочия, что ему были вынуждены сообщить правду. Которую адмирал не счел нужным скрывать от Федюнина, а тот – от меня. Контрразведке было, пожалуй, легче бочку мыла выпить, чем разрешить мне с тобой встретиться. Но в итоге мы все-таки достигли компромисса. Слушай официальную версию…

Вот такая жуткая история. О том, как меня чуть не угрохали свои. Из-за семи секунд, проведенных над периметром Хайека. Таким секретным, что даже на секретные карты его не нанесли.

Теперь я могу эту историю рассказать.

А тогда – не мог.

После разговора с Богуном меня переправили на Землю, в следственный изолятор контрразведки флота. А еще через неделю я вернулся в Академию. Пройдя через великое множество инструктажей и заучив как «Отче наш» официальную версию моих злоключений.

Меня сразу же обступили с расспросами. Мне трясли руку. Хлопали по спине.

Володя Переверзев проникновенно вопрошал: «Ну, старик, как оно?»

Коля Самохвальский улыбался, а в глазах его стояли слезы: «Уж не чаяли…»

А что я мог им рассказать?

Летел.

Нарвался на засаду.

Сбился с курса.

Отказали двигатели.

Падал.

Катапультировался.

Флуггер разбился.

Искали.

Нашли.

Лечили.

Вылечили.

Спасибо докторам!