На корабле утро - Александр Зорич

– Ясно. А это, надо полагать, галерея, – я указал на ручку сковородки, – соединяющая храм с реакторным отсеком.

– Верно. А теперь перейдем, пожалуй, к самому насущному. – Масленников помрачнел. – Мы тут с товарищем Ивановым тщательно прорабатывали вопрос, каким образом военные, то есть вы, могут проникнуть в реакторный отсек. И вот к какому выводу мы пришли: выбора у вас нет. Вам придется начать проникновение через купол храма. Затем вы воспользуетесь скоростным лифтом в галерее и окажетесь в реакторном отсеке.

– А почему нельзя проще? Что мешает вскрыть непосредственно обшивку реакторного отсека?

– Дело в том, что вся внешняя поверхность обшивки отсека представляет собой один гигантский испаритель. Через нее осуществляется отвод избыточного тепла. Наш макет не передает этой особенности, но общая толщина обшивки вместе с коммуникациями теплообменников достигает пяти метров.

Я присвистнул. Оно, конечно, лучше через храм. Тюкнем стеклышко – и мы внутри…

– А какова толщина купола храма? – спросил я.

Мой вопрос Масленникова обрадовал – кажется, он вновь почуял возможность сесть на конька своего всезнания.

– Четыре сантиметра. Всего лишь четыре сантиметра, дорогой мой Лев. Но! Это подлинный шедевр инопланетного технического гения! Прозрачный купол храма – это одна, представьте себе, одна молекула, мономолекула! Он весь выткан одним-единственным, крошечным нанопаучком из циклически повторяющегося кластера «алюминий-кремний-алюминий-кислород-кремний-кремний-кислород»!

– Да-а…

– При этом купол на самом деле двойной. Под первым стеклом на расстоянии двух метров находится такое же точно второе.

Бог знает, сколько бы еще рассказывал Масленников о рачьем гении и его проделках, но тут к нам подошла женщина с подносом, где благоухали свежим шоколадом четыре небольших чашки. «Но почему четыре? Нас же двое?!»

– О-о! Сладенькое! – Масленников как-то очень по-детски потер ладошки.

Он сразу же опрокинул в рот первую чашечку. Затем – вторую. И третью. Когда на подносе осталась одна, он спохватился и посмотрел на меня виновато.

– Лева, тут ваш шоколадик, – сказал он, кивком указывая в сторону подноса.

– Спасибо, что-то не хочется…

Масленников словно бы только этого и ждал. Он жадно опустошил последнюю чашку, поблагодарил женщину и посмотрел на меня мутными глазами сытого котяры.

– Во-от… Ну что там у нас еще?

Появление на сцене «шоколадика» дало мне минуту передышки. За эту минуту мой мозг, истощенный наукой и техникой, успел кое-как воспрянуть. В моем сознании сложилась ясная тактическая картина чоругских Х-ворот как поля боя. Но в этой картине недоставало одной существенной детали. О ней я Масленникова и спросил:

– А где у них центр управления? Где-то в реакторной? Или его вообще нет?

– Вы имеете в виду диспетчерскую Х-движения?

– Я имею в виду то место, где сидит самый старший чоруг и нажимает на самые большие кнопки, уж простите мне мою простоту…

– Диспетчерская. Она во-он где! – потянувшись на цыпочках, Масленников выдвинул свой указующий перст в направлении ромбовидной «кепки», нахлобученной на верхнюю перекладину ворот.

– Отлично. А как мы будем проникать туда?

– Через шлюз-ворота посадочной зоны… Но постойте, – Масленников посмотрел на меня в рассеянном недоумении, – зачем вам это?

– Как это зачем?

– Насколько я помню, диспетчерской будут заниматься ваши конкордианские коллеги.

– Вы ничего не путаете? – с надеждой спросил я.

– Вроде бы нет…

– Вы хотите сказать, клоны, именно клоны будут задействованы на самом ответственном участке операции?

– Как будто… – Масленников развел руками и, вероятно, заметив мое состояние, нечто среднее между отчаянием и бешенством, добавил: – Но, голубчик, это же не я решаю… С такими вопросами – к товарищу Иванову!

Расставшись с Масленниковым, я пошел к своим. С важным видом они расхаживали по вестибюлю соседнего корпуса, дожидаясь указаний коменданта Манежного, который должен был помочь моим циклопам «встроиться в отлаженную систему обороны института» (процитировал для меня Жаргалов).

Манежный все не шел. Но никто не переживал по этому поводу. В вестибюле имелись автоматы с газировкой и безалкогольным пивом, визоры и мягкие кресла. Там даже разрешалось курить. Что еще надо для счастья?

С улицы донесся знакомый рокот «Тарпанов». Я вышел на крыльцо.

Шесть машин, одна за другой, втянулись на парковку между двумя уцелевшими корпусами и остановились. На землю посыпались… да это же мои! Точнее, наши с Плаховым!

Я разулыбался и пошел им навстречу.

Я сразу заметил Щедролосева, он вышел одним из первых. Его лицо, обычно уравновешенное, было печальным, почти горестным. Черты его лица заострились. Рот был искривлен трагической гримасой.

«Устал, наверное», – участливо подумал я.

– Здорово! – поприветствовал я Щедролосева. – Как жизнь молодая?

– Хреново, – выдавил тот.

– Потери большие? – догадался я.

– Ну… да.

– Кто?

– Плахов… И половина второго взвода… «Кирасир» упал.

– Ты серьезно? – по-дурацки спросил я, хотя, конечно, было ясно, что серьезно, ведь никто не шутит такими вещами.

– Угу.

– А Плахов как?

– На том же «Кирасире», – сказал Щедролосев тихо. – Брали штурмом две чоругские мортиры… Все прошло гладко… Взяли языков… Нагребли фигни всякой полные чемоданы… Глоббуры… Но на взлете попали под удар дископтеров… Секунда – и «Кирасир» второго взвода на земле. А на нем Плахов летел…

– Плохо…

– Да хуже не бывает…

«Тарпаны» опустели. Циклопы собрались вокруг меня, и я, смирив разрывающее душу горе, ввел их в курс наших местных дел: где обедать, где мыться, что делать.

Они угрюмо выслушали меня. Покивали головами. И разбрелись.

– Что, Лева… Не дает тебе судьба отдохнуть… Опять командовать придется… – вполголоса сказал Водопьянов, по-дружески приобнимая меня за плечо.

– Да уж покомандую, куда деваться, – вздохнул я, отворачиваясь. Я не хотел, чтобы Водопьянов видел мои слезы.