Области тьмы - Алан Глинн

Я часами бродил по комнате, пытаясь справиться с болью — смотрел на телефон, ждал, пока он зазвонит. Я не понимал, почему этот мужик никак не свяжется со мной. Посмотрел на деньги. Вот, на полу лежат полмиллиона долларов, они так и ждут, чтобы кто-нибудь пришёл и забрал их…

Ранним вечером я понял, что круги по комнате уже ни от чего не помогают. Теперь боль шла частыми приступами, меня фактически всё время колотило. Я решил, что легче забраться в мою самодельную кровать из сложенных одеял и перины, и там я метался, крутился, хватался за голову в бесплодных попытках утешить боль. Когда стемнело, я провалился в лихорадочный сон. В какой-то момент я проснулся с припадком рвоты — отчаянно пытаясь опустошить давно пустой желудок. Я стошнил кровью на пол, а потом плюхнулся на спину и уставился в потолок.

Эта ночь — ночь четверга — была бесконечной, никак не хотела кончаться. Чем выше поднималась вуаль МДТ, тем сильнее было моё чувство страха и ужаса. Муки неуверенности вгрызались во внутренности моего живота, и я постоянно думал: что же я наделал? У меня были яркие сны, почти галлюцинации, в которых я всё ближе и ближе приближался к пониманию того, что произошло в ту ночь в отеле «Клифден» — но всё-таки, поскольку я не мог отделить плоды воображения моего больного разума от подлинных воспоминаний, я так и не приблизился к этому. Я видел, как Донателла Альварез спокойно идёт по комнате, как прежде, в черном платье, кровь течет у нее по лицу — но дело было в моей комнате, не в отеле, и я помню, что подумал, если её так ударили по голове, почему она такая спокойная, да ещё и ходит. Ещё мне виделось, как мы с ней вместе лежим на диване, обнимаем друг друга, и я смотрю в её глаза, возбуждаюсь, волнуюсь, меня поглощает пламя некоего безымянного чувства — но в то же время мы лежим на моём старом диване, который стоял в квартире на Десятой улице, и она шепчет мне в ухо, говорит, играй на понижение, прямо сейчас, сейчас, сейчас. Потом она сидит за столом напротив меня в столовой Ван Луна, курит сигару и говорит оживлённо: «Потому что вы, североамериканцы, не понимаете ничего, вообще ничего…», — а я в приступе злости тянусь к винной бутылке неподалёку…

Варианты этой стычки проплывали у меня в голове всю ночь, каждый чуть отличался от предыдущего — не сигара, а сигарета или свеча, не винная бутылка, а палка или статуэтка — каждый раз, как осколки цветного стекла, в замедленной съёмке летящие через пространство после взрыва, каждый раз напрасное обещание вылиться в настоящее воспоминание, во что-нибудь объективное, цельное… и достоверное…

В какой-то момент я скатился с перины, ухватился за живот и пополз по полу в блестящую темноту ванной. После очередного приступа рвоты, на этот раз в толчок, я умудрился встать на ноги. Склонился над раковиной, и после схватки с краном начал умываться холодной водой. Когда я поднял взгляд, моё отражение в зеркале было едва видно, больше похоже на призрак, и глаза мои — видимые и бегающие — были единственным признаком жизни.

Я снова поплёлся в комнату, где тёмные очертания на полу — разломанные коробки, груды одежды, открытый портфель с деньгами — больше похожи были на набросанные камни в странной и тёмной местности. Я привалился к стене рядом с телефоном и сполз в сидячее положение. Так я и просидел несколько часов, пока дневной свет не проник в комнату, вырвав ее не изменившееся содержимое у мрака.

И я худо-бедно приспособился к боли в голове — по крайней мере, пока я оставался абсолютно неподвижным, не шевелился, не дёргался, она, к счастью, уменьшалась до тупого, долбящего, бессмысленного ритма…