Спасти империю! - Алексей Фомин

– Быстрей! – закричал он. – Догоняют!

Но никого и не надо было подгонять. Особенно проводника. Тот рванул так, что, если бы Ероха не успел схватить его в последний момент за плечо, им пришлось бы идти по лесу без проводника.

Друзья уже скрылись в матером, густо заросшем подлеском лесу, когда услышали голоса перекрикивавшихся преследователей. Те, поняв, что верхом здесь не проехать, вынуждены были спешиться.

– Стой, – скомандовал дон Альба. – Целься по шевелящейся листве. Огонь! – Прозвучал залп из четырех ружей, а ответом на него были крики боли раненых преследователей. – Бегом!

И вновь они, ведомые проводником, устремились в глубь леса. Минут через пять идальго опять скомандовал:

– Стой! – И прислушался. Противник еще продолжал погоню, о чем свидетельствовал яростный хруст веток под множеством ног. Но, судя по этим звукам, они уже начали терять направление движения преследуемых, растекаясь по лесу широким фронтом. – Самострелы готовь! – Все четверо вскинули заряженные арбалеты, внимательно вглядываясь в заросли подлеска. – Стрелять на звук! Пли! – Четыре арбалетных болта ушли в зеленку. На этот раз друзья услышали лишь один хриплый вопль пораженного врага. – Бегом!

Следующая пятиминутная пробежка вновь была прервана командой «стой».

– Слушайте! – велел дон Альба.

Но поначалу друзья не услышали ничего, кроме собственного громкого, прерывистого дыхания. Когда же дыхание успокоилось, они услышали лишь треск, издаваемый какой-то птицей. Ни голосов, ни хруста веток слышно не было.

– Это сорока трещит, – пояснил проводник. – Предупреждает зверье, что мы идем. Она теперича от нас не отстанет. Ежели прицепилась, то до самого дома провожать будет.

– Похоже, оторвались мы от них. Зарядить ружья. Заодно и передохнем, – распорядился дон Альба.

Даже такой короткий отдых после сумасшедшей пробежки по пересеченной местности пришелся весьма кстати. Дальше пошли уже шагом, ненадолго останавливаясь и вслушиваясь в звуки леса каждые десять – пятнадцать минут. Остаток лесного пути прошел без приключений. Едва сквозь лес завиднелось Ляпуново, мальчишка-проводник тут же напомнил Ерохе о его обещании:

– Дяденька, а нож?

– На. – Ероха протянул его ножнами вперед, но, когда пацан схватился за него, он придержал нож, не отдавая сразу. – Про то, что нас сегодня видел, – забудь. И про то, что в Туровичи сегодня ходил, – забудь. А уж тем более забудь про то, что видел там. И никому… Ни родне, ни чужим людям – ни-ни… Понял?

– Понял, дяденька.

Ероха разжал пальцы, и мальчишка, завладев наконец желанным сокровищем, со всех ног рванул в родную деревню.

Когда друзья вышли из леса, староста и его старуха уже ждали их на крыльце. Завидев показавшихся путников, женщина сразу же отослала старика за лошадьми.

– Целы ли наши лошади, мать? – спросил Валентин, подойдя к старостиному дому.

– Целы, батюшка, что же им подеется?

Валентин отдал старухе обещанное, поблагодарил за внука, а тут и староста появился, ведя в поводу двух лошадей. Пока староста из конюшни выводил попарно лошадей, Валентин негромко поговорил со старостихой:

– Если кто у вас выспрашивать начнет про сегодняшний день, про гостей, которых вы сегодня принимали и чьих лошадей в своей конюшне держали, то лучше бы вам ничего не вспоминать.

– Понимаю, че не понять. Зазря такие деньги не дают. Не изволь беспокоиться, батюшка. Не было в нашей деревне сегодня никого. Ни гостей, ни случайно заезжих.

– Вот-вот. Для вас же лучше будет.

На том «высокие договаривающиеся стороны» и расстались, весьма довольные друг другом и итогом этого не самого обычного дня.

Никита Романович уже битых два часа беседовал с князем Черкасским. Одно название, что беседовал. Не беседовал, а мучился. Князь скажет слово и сидит, уставившись в пол, а у Никиты Романовича сердце рвется, кровью обливается. Он все ждет, что Черкасский спросит у него напрямую: «Что же ты, старый хрен, не сберег свою невестку, а мою сестру? Как же так вышло, что отравил ее какой-то там повар?» Ох, не хочется Никите Романовичу отвечать на эти вопросы. Не готов он еще. Из тех материалов, что показал ему вчера Григорий Скуратов, следует, что вызрел заговор в самой опричной верхушке, что двоюродный братец Семка Яковлев вместе с казначеем Фуниковым воду мутят. А чего мутят? Чего хотят? Это-то пока и не ясно. Следствие продолжать нужно. Слава всевышнему, что послал ему такого толкового мужика, как этот Скуратов. Он, похоже, всех на чистую воду выведет.

Повторять же Черкасскому сказки про зловредных Старицких как-то не хочется. Говоря такое, сам себя дураком чувствуешь. Что же еще сказать князю Черкасскому, только что похоронившему свою двадцатилетнюю сестру, кроме слов сочувствия? А тут какие слова ни скажи, все будут выглядеть фальшиво. Двадцать лет – они и есть двадцать лет. Никита Романович на похороны не поехал, сослался на необходимость присмотра за слободским хозяйством. Вместо себя Басманова послал, чтобы самому не рвать душу.

Теперь же Черкасский явился к нему и, роняя по слову в час, видом одним лишь терзает его немолодое сердце. Князь рассказал уже, что Иван с Марией хотели пожениться еще во время богомолья, да события, связанные с московской изменой, не дали им этого сделать. Но, расправившись с боярами-изменниками, Иван вновь вспомнил о Марии и повелел готовиться к свадьбе. Только хотел послать за ней, а тут – известие о ее смерти. А дальше князь начал рассказывать о подготовке к похоронам. Никита Романович с ужасом подумал, что как только Черкасский начнет описывать покойную сестру, лежащую в гробу, так у него точно сердце разорвется на части.

Но тут в дверь его кабинета постучали.

– Войди! – громко крикнул боярин.

Вошел охранник.

– Ваша светлость, внизу человек к вам просится. Говорит, что зовут его Мудр Митряев.

Мудр? Вот это новость! Никита Романович думал, что он, лишенный всего состояния и изгнанный из Ярославля, уже сгинул где-то на бескрайних русских просторах. Ан нет! Жив курилка! В принципе новость эта для Никиты Романовича была скорее неприятной, ибо перед объявлением опричнины занял он у Мудра двести тысяч рублей. Надо же было на какие-то деньги опричнину на ноги ставить! Теперь, когда Москва под Никитой Романовичем, а с нею и большая часть Руси, можно бы и начать гасить должок. Но ведь не хочется!

Хотя в данной ситуации он лучше с Мудром о долге говорить будет, чем слушать князя Черкасского.

– Веди его, – велел он охраннику.

Черкасский так и сидит, не поднимая головы. Не успел он еще и слова вымолвить, как вновь раздался стук в дверь.

– Входи.

Охранник открыл дверь и пропустил внутрь гостя. Точно, Мудр. Бородища стала еще больше, рожа загорела до черноты.

– Долгие годы здравствовать вам, ваше сиятельство. – Мудр поклонился.