Зов Уршада - Виталий Сертаков

Они взгромоздились на широкую спину коня.

— Снорри, сюда! — надрывался Ловец. — Быстрее, их там много! Они вызвали подмогу!

Два Мизинца спустился по водосточной трубе, прячась за лежащим на боку автобусом, пересек проезжую часть и передал Зорана на руки Поликриту. Гиппарх тут же рванул обратно на стройку.

— Сно-ррри! — истошный крик Ловца резанул Толику уши.

Поликрит затормозил посреди бурьяна и ржавых трансформаторов.

Водомер бежал следом, но как-то боком, все сильнее припадая на левую ногу. В проломе заводской стены, в трех десятках шагов от беглецов, стояли двое с винтовками.

Саади развернулся на гладкой пластинчатой броне гиппарха и пустил брата-огня низко, чтобы поразить снайперам ноги.

Ему не хватило секунды. Перед тем как стрелки начали корчиться в горящих штанах, Снорри поймал своей длинной спиной вторую пулю.

— Положите меня… положи меня здесь…

— Нет-нет, потерпи. — Рахмани с диким трудом удерживал вертикальное положение на спине несущегося во весь опор Поликрита. Обмякшее тело Снорри приходилось прижимать к себе изо всех сил. Несмотря на хваленую иноходь центавров, седока подбрасывало и швыряло из стороны в сторону. — Прошу тебя, потерпи! Там лучшие лекари, они тебя вылечат, — умолял Ловец, сам себе не веря.

В голове его бушевал стригущий смерч. Этот смерч не сметал дома, но наносил не меньше разрушений. Рахмани тупо задавался единственным вопросом — за что их так возненавидели?

— До… дом Саади, я… т-ты…

— Молчи, молчи, не трать силы!

Рахмани прижал к себе раненого, а сам изо всех сил вцепился в гриву центавра. В беде стало не до церемоний, из гривы повылезали перья и золотые нити. Поликрит мчался гигантскими шагами, практически не сбиваясь с богатырской иноходи. Несколько раз он легко перемахнул изгороди, пробежался прямо по капотам стоявших в пробке машин и сшиб остановку.

— Тебе не все известно, дом Саади. — Два Мизинца с натугой выплюнул кровь. — Женщина-гроза гадала на меня, а я тоже гадал… на тебя… Это неважно. Я… я мечтал, что вернусь на Большую Суматру, я так хотел найти свою мать… я ведь знаю, что ее нет в живых, но я хотел…

Больше он не сумел ничего сказать. Но Ловец понял и так, без слов. Снорри чурался замысловатых оборотов и телячьих нежностей, его детство прошло в страхе за жизнь, юность тянулась в клетке работорговцев, а в дальнейшем он сам пробивал себе дорогу, чаще — обманом и сталью.

Снорри намеревался сказать своему другу Рахмани, что безмерно благодарен домине Ивачич за то, что выкупила его из рабства, и за то, что нашла средства отправить его на Зеленую улыбку. А дому Саади он благодарен за то, что на Зеленой улыбке, много лет назад, его встретили трансильванские колдуны и мучили его несколько месяцев в тисках. Зато после он научился прятать лишние, по меркам людей, конечности, научился изменяться и стал тем, кем стал, — лучшим вором в Брезе, предводителем гильдии…

Снорри Два Мизинца не успел рассказать еще многое. О деньгах, которые он зарыл на берегу Кипящего озера, о своей сестре, которую не видел много лет. О старом водомере с Большой Суматры, которого он сумел переправить на Зеленую улыбку и прятал в подвале королевской крепости, и о том, что рассказал последний из выживших сородичей. Но Рахмани и сам догадывался, что на Суматре никого из племени людей-пауков не осталось, а может быть, их не осталось нигде…

Снорри Два Мизинца, по прозвищу Вор из Брезе, последний из племени водомеров, умер.