Движущиеся картинки - Терри Пратчетт

Профессор современного руносложения, борясь с возбуждением, укусил собственные пальцы; завкафедрой издал странный горловой звук.

— Помнишь, ты говорил, что молодой человек не может и мечтать о лучшей профессии, чем стать волшебником? — спросил он.

— У настоящего волшебника в жизни должна быть одна-единственная страсть, — пробормотал декан. — Ты знаешь об этом.

— Да, об этом я знаю.

— Я, вообще-то, имел в виду магию. Заведующий кафедрой всмотрелся в идущие навстречу толпе фигуры:

— Слушай… А ведь это действительно наш Виктор. Клянусь, это он.

— Какая мерзость, — поморщился декан. — Парень мог стать волшебником, а вместо этого предпочел юбки.

— Да, глупец, жалкий глупец, — пробормотал профессор руносложения, испытывая, правда, некоторые перебои с дыханием.

Последовал общий горестный вздох.

— Согласитесь, она, что ни говори, — сказал завкафедрой, — м-мм… лакомый кусочек.

— Я — пожилой человек, — проговорил сзади скрипучий голос, — поэтому если кто-то загораживает мне то, что мне очень хочется разглядеть, этот кто-то может заработать удар по… м-м… незащищенной части тела.

Волшебники мигом расступились, пропуская вперед кресло-убийцу. Приняв ускорение, оно сумело остановиться, только заехав на край ковра, а по пути украсило синяками немереное количество лодыжек.

Челюсть Сдумса начала медленно отвисать.

Джинджер схватила Виктора за руку.

— Видишь ту группу толстых старичков в накладных бородах? Они так машут тебе, — произнесла она сквозь лучезарную улыбку.

— По-моему, это волшебники, — пробормотал он, улыбаясь ей в ответ.

— А один даже подпрыгивает в своей коляске и орет «Эге-гей!», «Так держать!» и «Молодцом!».

— Между прочим, это самый старый волшебник в мире, — сказал Виктор, делая ручкой одной полной даме, которая тут же схватилась за сердце.

— О боги! Представляю, что он выделывал лет пятьдесят назад.

— Ну, начнем с того, что ему тогда было восемьдесят[24]. Только не надо посылать ему воздушные поцелуи!

Толпа надрывалась, стремясь показать, как она довольна происходящим.

— По-моему, он очень милый.

— Прошу тебя, маши ручкой и улыбайся.

— Мне сейчас будет дурно! Ты видишь, сколько людей ждет, чтобы их нам представили?!

— Вижу, — спокойно сказал Виктор.

— Но все они — сливки общества!

— Прекрасно. Мы тоже сливки. Во всяком случае, у меня такое ощущение.

— Это еще почему?

— Потому что мы сейчас стали тем, кто мы есть. Помнишь, ты объясняла мне это у моря? Мы выросли настолько, насколько нам суждено было вырасти. И это именно то, чего ты хотела. Мы…

Он сбился с мысли.

Тролль, поставленный у дверей «Одиоза», помешкав, все же отдал им честь. Шлепок, с которым пальцы его стукнулись об ухо, на миг заглушил гомон толпы…

Гаспод стремительно удалялся прочь с места событий. Лэдди почтительно трусил следом. Ни Лэдди, выпрыгнувший из экипажа, ни вывалившийся оттуда Гаспод не произвели на толпу ни малейшего впечатления.

— Знаешь, мне совсем не улыбается провести ночку в какой-нибудь выгребной яме, — бурчал на ходу Гаспод. — Это большой город. Голывуд — совсем другое дело. Так что держись ко мне поближе, малыш, и тогда не пропадешь. Сначала заглянем к черному ходу «Реберного дома Харги». Там меня все знают. Договорились?

— Молодец Лэдди!

— Ага, — кивнул Гаспод.

— Ты обратила внимание, как он одет? — поинтересовался Виктор.

— Камзол из красного бархата с золотыми аксельбантами, — выговорила Джинджер краешком рта. — Но штаны ему все равно не помешали бы.

— Ну дела!… — пробормотал Виктор.

Они прошествовали в залитое ослепительным светом фойе «Одиоза».

Безам постарался на славу. Тролли и гномы не зря трудились всю ночь напролет, наводя последний глянец.

Все было, как полагается, — портьеры из красного плюша, колонны, зеркала.

Пухлые херувимчики и вазы с фруктами, все покрытые ровной позолотой, встречались буквально на каждом шагу.

Такие же ощущения должны возникнуть у человека, угодившего вдруг в коробку дорогого шоколада.

Или окунувшегося в кошмар. Виктор уже был готов к тому, что вот-вот раздастся грохот прибоя и портьеры на глазах рассыплются в пыль.

— Ну и дела… — повторил он.

— Что с тобой стряслось? — процедила Джинджер, не отрывая взгляда от шеренги важнейших особ города, которые смиренно ожидали великой чести.

— Потерпи немного, сама поймешь, — сипло произнес Виктор. — Это ведь Голывуд! Голывуд, перенесенный в Анк-Морпорк!

— Допустим, но…

— Ты что, ничего не помнишь? А та ночь в холме? Перед тем как мы тебя разбудили?

— Нет, я же тебе говорила…

— Тогда потерпи — и все поймешь, — повторил Виктор, бросая взор на празднично оформленную дощечку на стене.

«Три сеанса в день!» — возвещала она. Виктору вспомнились песчаные дюны, древние мифы и, разумеется, омары с клешнями.

Картография в Плоском мире не относится к числу точных наук. Люди, приступавшие к составлению карт, были движимы лучшими побуждениями, однако вскоре они забывали обо всем на свете и начинали увлекаться пускающими струи китами, чудовищами, волнами и другими заковыристыми мелочами картографического дела, отчего частенько страдали обычные, скучные горы и реки.

Аркканцлер поставил полную окурков пепельницу на непослушный, грозящий свернуться край и провел пальцем по шершавой поверхности карты.

— Не понимаю, почему здесь написано «Здесь обетают драконы», — сказал он. — Прямо посреди города. Ахинея какая-то.

— Скорей всего, имеется в виду Санаторий Госпожи Овнец Для Тяжело Больных Драконов, — рассеянно проговорил казначей.

— А здесь вот говорится: «Терра инкогнита», — продолжал аркканцлер. — К чему бы это?

Казначей вытянул шею:

— Ну, наверное, так куда интереснее, чем рисовать все эти капустные поля.

— А вот опять: «Здесь обетают драконы».

— Ну, это уже самые обычные враки.

Ороговевший палец аркканцлера продолжал скользить по карте. На секунду прервавшись, аркканцлер смахнул с карты следы мушиной деятельности.