Зимняя битва - Жан-Клод Мурлева

«А о себе-то я ничего и не сказала. Мне семнадцать лет, я люблю книги и шоколад (и я счастлива, что встретила тебя)».

На перемене она незаметно затесалась в кучку старших пансионерок, собравшихся в углу двора, и без предисловий спросила:

– Как послать письмо? Передать кому-то, кто положит его в бельевую, а Пютуа заберет, так?

Высокая худышка, довольно красивая, смерила ее суровым взглядом:

– Кому письмо?

– Мальчику из того корпуса.

– Ты в какой группе?

– В четвертой.

– Как зовут?

– Дорманн. Хелен Дорманн.

– А его?

– Милош Ференци, – сказала Хелен. И разозлилась, почувствовав, что краснеет.

Старшие обменялись вопросительными взглядами. Ни одна не знала этого мальчика; наверное, для них он был мелюзгой.

– Давай сюда, – сказала высокая, и остальные, как по команде, сдвинулись теснее, заслоняя их от посторонних взглядов.

– Кто отнесет – ты? – спросила Хелен.

– Я.

– Я… у меня нет никакого подарка… ни для тебя, ни для Пютуа. Ничего нет. Я не успела…

– Ничего. Я принесу тебе ответ. Если он ответит…

Незадолго до полудня из окна музыкального класса, выходившего во двор, Хелен увидела, как появился Пютуа со своей дребезжащей тачкой. Он скрылся в бельевой, потом вновь появился с грузом постельного белья, в котором, несомненно, была припрятана дневная почта.

«Ты лети, мое письмо, прямо к милому лети», – пропела вдруг она и удивилась, что так легко всплыла в памяти эта считалка из далекого детства.

Следующие дни были сущей пыткой. Хелен ждала, что ее с минуты на минуту вызовут к Мадам Танк. Но ничего не происходило. Это отсутствие всякой реакции со стороны начальства было хуже всего. Оно означало, что данный случай подпадает под пункт 16 «Правил внутреннего распорядка»: «За каждую воспитанницу, не вернувшуюся по истечении трех часов, другая будет немедленно помещена в карцер, где и будет находиться до возвращения нарушительницы». Так что дело закрыто, все как положено.

Никто не решался заговорить о Катарине, но все только о ней и думали. Удается ли ей поспать? Приносят ли поесть, попить? Хелен пыталась расспросить одну девушку из старших, которая в прошлом году отсидела в Небе целую ночь и еще полдня за то, что швырнула об стенку тарелку с баландой и заорала, что ей все «обрыдло, обрыдло, обрыдло!». Та больше отмалчивалась, и волновало ее в основном, успела ли Катарина увидеть рисунок на балке.

– Это так важно? – спросила Хелен. – А ты его видела?

– Мельком, на какую-то секунду, но только это и помогло мне не сойти с ума. Это с тобой Милена вышла?

– Да.

Девушка развернулась и пошла прочь. Вообще Хелен казалось, что все считают ее виновницей или, в лучшем случае, соучастницей происшедшего. Поскольку исчезнувшая Милена была недосягаема, всеобщее негодование обрушилось на Хелен. Одна Вера Плазил не отвернулась от нее.

– Ты тут ни при чем. Кому бы в голову пришло, что такое может случиться? Она вернется, я уверена. Ей надо было что-то сделать, что-то важное. А когда сделает, вернется, вот увидишь.

– Почему же тогда она мне ничего не сказала?

Вера не знала. Она только смотрела на Хелен большими голубыми глазами, в которых светилось сочувствие.

С воскресенья Хелен считала не то что дни, а часы, оставшиеся до пятницы, когда придет Пютуа. Время как будто остановилось. Чтоб не истерзаться вконец, она заставляла себя настраиваться на худшее: в этот раз ответа от Милоша не будет, и придется ждать еще неделю. От такого предположения ее заранее тоска брала. И Милена не возвращалась… Может, она вообще не вернется? И Катарина так и умрет в этой дыре… Хуже всего бывало за ужином. Карцер находился под погребом столовой, так что девушки чувствовали, что Катарина тут, близко, и им кусок в горло не лез.

Наконец настало утро, когда Хелен проснулась – а уже пятница. За десять минут до полудня Пютуа, пошатывающийся, но пунктуальный, проволок через двор свою тачку с выстиранным бельем. В окно музыкального класса Хелен видела, как он скрылся в бельевой, чтоб разгрузиться и забрать грязное.

С чистым сердцем, с бодрым духом

Дружным хором мы поем… —

по десятому разу заставляла повторять Зинзен, но Хелен уже не слышала голосов своих товарок. «Хоть бы было письмо, – думала она, – хоть бы было! Еще неделю мне не выдержать».

Когда все выходили из столовой, к ней подошла какая-то девушка из старших.

– Дорманн?

– Да.

– Получай почту. И в следующий раз припаси подарок.

– Обязательно! – заверила Хелен, вне себя от радости, и сунула в карман два конверта.

Потому что их было два! Всю неделю она боялась, что письма не будет, а вот целых два!

Она заметалась по двору, высматривая Веру Плазил.

– Вера! Вера! Посторожи у дверей, пожалуйста!

Туалеты были грязные и обшарпанные, но это было единственное место, где можно какое-то время побыть одной и в безопасности – при условии, что кто-нибудь сторожит у дверей. Укрывшись в этом убежище, Хелен поскорее достала конверты. Оба были адресованы ей: «Хелен Дорманн. Интернат девочек. Четвертая группа», – но разным почерком. Один, размашистый и четкий, – Милоша, она его сразу узнала, а вот второй, неподражаемый, почти взрослый – это был почерк Милены! Первым она распечатала письмо Милоша. Все-таки ведь это его она ждала целую неделю. Письмо было короткое:

«Хелен,

я получил твое письмо. Вот тебе мое. Надеюсь, Пютуа не слишком его «надушил». Бартоломео в тот раз не вернулся в интернат,. Мне надо сказать тебе много важного. В пятницу ночью, в двенадцать часов, будь у северо-восточного угла твоего корпуса. Слово?

Милош.

А о себе-то я ничего и не рассказал. Мне семнадцать лет. Я люблю заниматься греко-римской борьбой и еще люблю поесть (и я тоже счастлив, что встретил тебя)».

Хелен пыталась понять, можно ли считать это первое в ее жизни письмо любовным. Она не могла решить. Почти дословное повторение последней ее фразы было как знак сообщничества и говорило о желании Милоша закрепить союз… У Хелен ноги подкашивались от избытка чувств. Столько потрясающих событий обрушилось на нее за эти дни! Она спрятала письмо в конверт и распечатала Миленино. Оно было куда длиннее.

«Хелен,

представляю, как ты зла на меня, и прекрасно тебя понимаю. Но знай: я тебя не предавала.

Вот что произошло: сразу после твоего ухода ко мне в библиотеку пришел Бартоломео. Мы проговорили два часа с лишним, и в конце концов я решила бежать с ним.

Мы уходим сегодня ночью. Я никогда больше не вернусь в интернат.

Мы прятались за фонтаном, когда ты проходила с корзинкой. Не знаю, что в ней было, но спасибо за то, что ты мне это несла!