Пираты Гора - Джон Норман

— Зубы тарлариона действуют быстро, воин, — попытался подбодрить меня Хо-Хак.

— Я знаю, — ответил я.

— Если хочешь, — сказал он, — мы можем тебя сначала убить.

— Я… я не хочу умирать.

Я низко наклонил голову, сгорая от стыда. В этот момент мне казалось, что я окончательно потерял собственное лицо, что двигавшие мной моральные законы преданы, что Ко-ро-ба, мой родной город, обесчещен и даже меч, который я так верно хранил, запятнан позором. Я не смел посмотреть Хо-Хаку в лицо. Б его глазах, в глазах их всех — и в своих собственных! — я теперь мог быть только ничтожеством, только рабом.

— Я был о тебе лучшего мнения, — заметил Хо-Хак. — Я думал, ты настоящий воин. Я не мог ему ответить.

— Теперь я вижу, — продолжал Хо-Хак, — что ты действительно из Порт-Кара.

Я не мог поднять голову от стыда. Мне казалось, что теперь я никогда не смогу ее поднять.

— Ты просишь оставить тебя рабом? — спросил Хо-Хак. Вопрос был жестоким и прямым.

Я попытался взглянуть на Хо-Хака, но глаза мои застилали слезы. Я смог различить только презрение на его широком, спокойном лице. Я опустил голову еще ниже.

— Да, — едва слышно произнес я, — я прошу оставить меня рабом.

Вокруг меня поднялся невообразимый смех; смеялись все — и особенно радостно тот, в повязке с перламутром на лбу, но больнее всего для меня было слышать презрительный смех девушки, стоящей рядом со мной, едва не касающейся бедром моей щеки.

— Ты — раб, — указал на меня Хо-Хак.

— Да, — ответил я и добавил, — хозяин.

Слово застряло у меня в горле. Но все горианские рабы именно так обращаются к свободным мужчинам, а свободных женщин называют «госпожа», и это, конечно, правильно, поскольку должны же они кому-то принадлежать.

Последовал новый взрыв смеха.

— Ну вот, — сказал Хо-Хак, — а теперь мы, наверное, бросим тебя тарлариону.

Смех вокруг перешел в вопли.

Я почувствовал дурноту.

В эту минуту мне казалось уже безразличным, бросят они меня тарлариону или нет. Мне казалось, я потерял нечто более ценное, чем жизнь. Как я смогу смотреть в глаза кому-нибудь из них? Самому себе? Почетной смерти я предпочел позорное рабство.

Я сгорал от стыда. Теперь они действительно смогут бросить, меня тарлариону. По горианским традициям, раб — это животное, и хозяин вправе распоряжаться им по своему усмотрению, главное — чтобы это доставило ему удовольствие. Но сейчас я чувствовал себя совершенно разбитым, униженным, мне все уже было безразлично.

— Кто-нибудь хочет взять себе этого раба? — донесся до меня голос Хо-Хака.

— Отдай его мне, Хо-Хак, — услышал я. Чистый, звенящий голос принадлежал светловолосой девушке.

В поднявшейся буре смеха отчетливо слышались раскаты презрительного пыхтения парня, того, что носил на лбу повязку, украшенную перламутром воскского сорпа.

Но девушка!… Я странным образом чувствовал себя маленьким и ничтожным рядом с ней, каким-то пустым местом, ощущая в то же время каждую клеточку ее тела, гордого и свободного. Каким же жалким и презренным животным должен был выглядеть сейчас я — раб, обнаженный и связанный, стоящий на коленях у ее ног.

— Он твой, — услышал я слова Хо-Хака. Новая волна стыда охватила меня.

— Принесите ренсовой пастилы! — скомандовала она. — И развяжите ему ноги. Шею тоже освободите.

Одна из женщин отделилась от группы зрителей и пошла за пастилой, а двое мужчин принялись снимать стягивающую мои лодыжки болотную лиану. Руки у меня оставались связанными.

Через минуту женщина вернулась, неся полную пригоршню влажной ренсовой пастилы. Испеченная на разогретых камнях мякоть ренсового стебля — ренсовая пастила — представляет собой некое подобие пирога, часто посыпаемого растолченными в порошок семенами.

— Открой рот, раб, — приказала девушка.

Я повиновался, и она затолкала всю пастилу мне в рот.

— Ешь, — скомандовала она. — Глотай!

Едва сдерживая подступающую тошноту, я с болезненными усилиями принялся жевать приторную, сладковатую массу.

— Теперь ты всегда будешь есть из рук своей хозяйки, — сказала девушка.

— Я всегда буду есть из рук моей хозяйки, — повторил я.

— Как твое имя, раб? — спросила она.

— Тэрл, — ответил я.

Последовал сильный удар по лицу.

— У раба нет имени, — жестко сказала она.

— У меня нет имени, — повторил я. Она обошла вокруг меня.

— Спина у тебя широкая, — заметила она. — Ты сильный, но глупый, — она рассмеялась. — Я буду называть тебя Боском.

Боски — крупные рогатые жвачные животные, обитающие на горианских равнинах. К югу от экватора их многочисленные стада — неизменные спутники народов фургонов, но разводятся боски и на северных фермах, где крестьяне используют их в качестве тягловой силы.

— Я — Боcк, — сказал я. Вокруг рассмеялись.

— Ты мой боcк! — с хохотом повторила она.

— Я думал, ты предпочтешь мужчину в качестве раба, — заметил тот, с повязкой из перламутровых пластин, — гордого, не боящегося смерти.

Девушка запустила руки в мои волосы и, откинув мне голову назад, плюнула в лицо.

— Трусливый раб! — процедила она сквозь зубы.

Я уронил голову. Все, что она говорила, было правдой. Я испугался смерти. Предпочел ей рабство. Я не могу быть мужчиной. Я потерял свое лицо.

— Ты годишься только на то, чтобы быть рабом у женщины, — заметил Хо-Хак.

— Знаешь, что я с тобой сделаю? — спросила меня хозяйка.

— Нет, — ответил я. Она рассмеялась.

— Через два дня, на празднестве, я выставлю тебя в качестве приза для девушек, — сказала она.

Eе слова заглушили крики, выражающие всеобщее удовольствие.

Плечи у меня окончательно поникли; я весь дрожал от сжигающего меня стыда.

Девушка собралась уходить.

— Следуй за мной, раб! — повелительно бросила она.

Я с трудом поднялся на ноги и сквозь строй глумящихся, тычками провожающих меня ренсо-водов, пошатываясь, побрел за девушкой, моей владелицей, моей госпожой.