Внук сотника - Евгений Красницкий

Мужчины посдергивали с голов шапки, сидящие поднялись на ноги, все присутствующие принялись креститься, но слов никто, как Мишка и ожидал, не знал. Нет, один все-таки нашелся! Абрам Ходок подхватил слова шестнадцатого псалма Давида звучным голосом, умудрившись при этом хитро подмигнуть Мишке.

– «Утверди шаги мои на путях Твоих, да не колеблются стопы мои.

К Тебе взываю я, ибо Ты услышишь меня, Боже; приклони ухо Твое ко мне, услышь слова мои.

Яви дивную милость Твою, Спаситель уповающих на Тебя…

От лица нечестивых, нападающих на меня, – от врагов души моей, окружающих меня».

Мишка в упор уставился на беззвучно шлепающего губами Никифора, изображавшего произнесение слов молитвы.

– «Они подобны льву, жаждущему добычи, подобны скимну, сидящему в местах скрытных».

Никифор вильнул глазами в сторону и вдруг, как-то совершенно по-мальчишески, прижатыми к бокам локтями подтянул штаны, тут же жутко смутившись от неуместности произведенного действия.

– «От людей – рукою Твоею, Господи, от людей мира…»

Мишка повернулся к Пашке и вперился взглядом в его растерянную рожу.

– «… сыновья их сыты, и оставят остаток детям своим».

Пашка, казалось, был готов удариться в бега, во всяком случае, сдвинулся так, чтобы заслониться от Мишки телом матери.

– «А я в правде буду взирать на лице Твое; пробудившись, буду насыщаться образом Твоим».

– Аминь!

Похоже, необходимый эффект был достигнут. Сценарий Никифора сломан, сторона обвинения приведена в некоторое замешательство. Можно было попытаться взять инициативу в свои руки.

– Ваша честь! – Мишка снова поклонился деду. – Негоциант Никифор из Турова сослался на обычаи пращуров наших. Конечно же все мы память и обычаи предков чтим! Но суд наш правит княжеский сотник, а потому: может ли он судить иначе, нежели по Русской Правде князя Ярослава Владимировича Мудрого? Если я ошибаюсь – прости великодушно, если я прав – прошу указать негоцианту Никифору на его ошибку.

– Кхе! Нйкифор, ты ж ведь не супротив Русской Правды?

– Как можно! Винюсь, Корней Агеич, оговорился!

«Браво, сэр, обвинение поставлено в положение оправдывающегося! Dura lex, sed lex! Продолжаем!»

– А в Русской Правде сказано: «В смерти волен только князь». Если ты, Никифор Палыч, говоришь о казни, значит, этому судии не доверяешь и хочешь, чтобы дело разбирал князь?

– Да о какой казни? Ребенок же! Михайла, ты чего несешь?

– Десятник Андрей! – настырно поправил Мишка.

– Э? Да, десятник Андрей. Никакой казни, и к князю незачем… Подумаешь, мальчишки подрались. Чего там князю разбирать? Если к князю со всякими пустяками ходить…

– Значит, пустяки, мальчишки подрались?

– Ну да… это самое… Нет! Один-то мальчишка – холоп, а второй – мой сын! Дело, конечно, не для княжьего суда, но… Я хозяин, мой холоп провинился, я и сужу. То есть, Корней Агеич. Ты меня не сбивай, Мих… Андрей!

– Хорошо, дело для княжьего суда мелкое. Но все же достаточно серьезное, чтобы обращаться к княжьей власти в лице сотника. Так?

– Да нет же! Корней Агеич, как старший мужчина в семье…

– Значит, суд – чисто семейный?

– Ну да! Мой холоп провинился в доме, чужие люди не замешаны. Да! Суд – семейный!

– Тогда какой разговор о том, чтобы гостей лишать достояния и гнать? Или мы не родственники? Или родственникам, без ущерба для хозяина, нельзя твоим людям на их неверное поведение указать? Приказчику дозволено грубить родне, а родственникам молчать? Если приказчик важнее нас, то что ж ты его за этот стол не усадил? – Мишка указал рукой на стол, за которым восседал дед.

– Ты что несешь, Михайла? Ты как… – Никифор в замешательстве сдвинул шапку на затылок и растерянно уставился на деда выпученными глазами.

– Десятник Андрей! – снова поправил Мишка.

– Да перестань ты! Что ты из меня дурака делаешь. Молчит твой Андрей, это все ты…

Немой сердито топнул ногой и, уставившись на деда, ткнул указательным пальцем в Никифора. Дед, все это время сидевший молча, величественно олицетворяя правосудие, выслушивающее прения сторон, а на самом деле (и Мишке было это заметно) чем-то сильно обеспокоенный, отреагировал с подобающей его положению решительностью. Снова хлопнул по столу ладонью и заорал:

– А ну тиха-а-а! Молчать всем! Михандрей! Тьфу! Михайла, объясни толком: чего Андрей хочет? Чего он крутит-то?

– Десятник Андрей желает точно знать две вещи. Первая – какой у нас суд: княжий или семейный? Это мы уже выяснили – семейный. Вторая – кто мы здесь: члены семьи или нежеланные гости? Если члены семьи, то о каком изгнании и лишении достояния идет речь? Если же гости, то почему гостя посадили судить самого себя?

Никифор что-то хотел сказать, но дед раздраженно махнул на него рукой и дал разъяснения сам:

– Суд – семейный! Чужих людей здесь нет! Холопы у тебя, Никифор, распустились: на племянников твоих так нападают, что ножами отмахиваться приходится! Неудивительно, что и малец у них дурному научился! Всем все понятно?

«Однако! Лорд Корней тоже не лыком шит, еще немного – и будем судить приказчика за нападение на племянников хозяина. Но почему Никифор-то так легко на мои подставы ведется? Не должен бы, он dice купец, битый и крученый хитрюга. Или от неожиданности? И дед чего-то нервничает, вон даже шрам на лице покраснел. А может, оба еще с бодуна не отошли?»

– Так, – продолжил дед, – теперь к делу. Отрок Павел! Кто твои слова подтверждать станет? Мать? А из мужей некому? Ладно, становись рядом с матерью и помни: если соврешь – спрос с нее будет! Что тут было?

– Минька…

– Михаил! – поправил дед.

– Ага, Михаил Петьку… ой, Петра ударил.

– За что?

– Просто так.

– Просто так: подошел и ни с того ни с сего ударил?

– Нет, мы ему предложили на кулачках подраться. Шутейно. А он сначала не хотел. А потом говорит: «Бей».

– Ну, дальше!

– А Петька… Петр не стал. А Михайла опять говорит: «Бей, а то я ударю». И ударил.

– Дальше!

– Дальше – повернулся и пошел.

– И все?

– Ну, мы… это… Мы на него сзади…

– Вдвоем?

– Да…

– И что?

– Он как-то так сделал, Петька сразу скрючился и упал, а на меня этот накинулся!

– Кто этот?

– Роська. Я упал, а он… это, как его… Да не смел он меня трогать, холоп!