Голос ночной птицы - Роберт МакКаммон

— Вы наполовину сумасшедший, — сказала Рэйчел, не глядя на него. — А на другую половину — в горячечном бреду.

— Я не ждал, что ты падешь наземь и облобызаешь мои сандалии. Но мы ушли зато от молчания камня. Позволь мне сделать тебе вопрос, ворожея Ховарт: известна ли тебе власть, которой обладаю я?

— Власть — что делать? Строить из себя осла?

— Нет, — ответил он спокойно. — Власть выпустить тебя из темницы твоей.

— Да? И отвести на костер?

— Власть, — сказал он, — изгнать Сатану из души твоей и тем спасти тебя от костра.

— Вы путаете вашу власть с властью магистрата Вудворда, — заметил ему Мэтью.

Проповедник будто и не слышал.

— Я расскажу тебе одно событие, — обратился он к Рэйчел. — Два года тому назад, в поселке колонии Мэриленд, юную вдову по имени Элеанор Пейтон обвинили в том же преступлении, что обвиняют тебя. И бросили ее в темницу, и сказали: вот, ведьма она, ибо убила жену соседа своего. Магистрат, который слушал ее дело, был муж воистину богобоязненный и не потерпел он оскорбления от Диавола. И приговорил он мадам Пейтон быть повешенной за шею, пока не умрет. И вот в ту ночь, когда идти было ей на виселицу, она покаялась в грехах и ведьмовстве передо мной. И пала она на колени свои, и произнесла с почтением молитву Господню, и молила меня изгнать Сатану из души ее. Отец Лжи заставил распухнуть груди ее и воду литься из чресл ее, и эти немощи ее лечил я наложением рук своих. Но нелегко было дело ее спасения. В ту ночь страшная была битва. Оба мы боролись изо всех сил, пока не покрылись потом и не стал нам драгоценен каждый глоток воздух Божия. И когда приближался рассвет, она запрокинула голову свою и издала вопль горестный, и ведомо было мне, что это Сатана вырывался из глубин души ее.

Проповедник закрыл глаза, легкая улыбка играла в уголках его губ, и Мэтью подумал, что он, наверное, сейчас слышит этот крик.

Когда Иерусалим снова открыл глаза, из-за игры света Мэтью показалось, что глаза его чуть посверкивают красным.

— И с первым светом, — объявил он, — я провозгласил мадам Пейтон освобожденной от когтей Диавола и потому просил магистрата, дабы он выслушал исповедь ее прежде, чем факелы зажечь для костра ее. И я поведал, что буду стоять свидетелем за любую женщину, что приняла христианство в свои объятия с такою страстностью. И вот мадам Пейтон была изгнана из града того, но стала она крестоносцем Божиим и несколько месяцев ходила путями одними со мной. — Он помолчал, склонив голову набок. — Ты слушаешь мой рассказ, ворожея Ховарт?

— Ваш рассказ выдает вас с головой, — ответила Рэйчел.

— Как человека, кто глубоко ведает пути женщин. Ваша сестра весьма склонна к заблуждению от пути истинного на пути любого зла. И сестра ваша ведет к заблуждению и мужчин равным образом, и горе племени адамову!

Рэйчел закончила умываться и отодвинула ведро. Потом подняла глаза на проповедника.

— Кажется, вы очень хорошо знаете зло.

— Я ведаю. Снаружи — и изнутри.

— Уверена, что вас очень интересуют всякие «снаружи» и «изнутри», особенно когда дело касается «нашей сестры».

— Насмешка хорошо нацелена, но пущена с недолетом, — сказал Иерусалим. — В молодости — да почти всю жизнь — я сам шел темными путями. Я был вором и богохульником, я искал общества шлюх и погрязал в греховных радостях блуда и содомии. Да, я разрушил души многих женщин, наслаждаясь их плотью. О да, ворожея Ховарт, я хорошо знаю зло.

— Вы будто гордитесь этим, проповедник.

— Приверженность к делам такого рода отметила меня с рождения моего. Мне многие говорили блудницы — да и достойные вдовы, — что уда, подобному моему, они не видали никогда. Некоторые признавались, что у них от него захватывало дыхание.

— Что за нечестивая речь для священника? — спросил Мэтью. Щеки у него горели от неприличных откровений Иерусалима. — Я предлагаю вам уйти, сэр!

— Я уйду. — Иерусалим не сводил глаз с Рэйчел. — Да будет ведомо тебе, ворожея Ховарт, что мой дар убеждения урона не понес. И ежели ты пожелаешь, я сделаю для тебя то же, что сделал для мадам Пейтон. Она теперь живет достойной жизнью в Виргинии, когда весь грех выдавлен мною из ее лона. Такой же выход может быть твоим, если ты скажешь слово.

— И это спасет меня от костра?

— Без сомнения.

— После чего вы дадите рекомендацию изгнать меня из города, лишить земли и дома, и вы мне предложите место рядом с собой?

— Да.

— Я не ведьма, — с силой произнесла Рэйчел. — Я не иду сейчас за темным хозяином и не пойду за ним никогда. Мой ответ — нет.

Иерусалим улыбнулся. Свет фонаря блеснул на его зубах.

— Да, известно, что магистрат еще не прочитал твой приговор, ворожея. Быть может, ты питаешь надежду поколебать того мужчину посредством этого мальчика? — Он кивнул в сторону Мэтью. Рэйчел лишь посмотрела сердито. — Что ж, поразмысли, время еще есть. Но я не стал бы зря его тратить, поскольку бревна на твой костер уже срублены. И невыносимо жаль будет смотреть, как ты горишь, столь юная, столь нуждающаяся в христианском мече.

Он едва успел договорить последнее слово, как раскрылась дверь и вошел Ганнибал Грин, несущий ведро мешанины сухарей с яйцами на завтрак заключенным. Грин застыл как вкопанный, увидев проповедника. Вчера Исход Иерусалим произвел сильное впечатление на всех.

— Сэр? — довольно робко сказал Грин. — Сюда не допускаются посетители, кроме как по разрешению мистера Бидвелла. Таково правило, сэр.

— Мне разрешение дал Господь Бог, — ответил Иерусалим, одарив тюремщика теплой улыбкой. — Но поскольку не желаю я нарушать законы земные мистера Бидвелла, то немедленно удаляюсь.

— Спасибо, сэр.

Выходя, Иерусалим положил руку на плечо Ганнибала Грина:

— Ты должным образом охраняешь эту ведьму. Ибо не бывает осторожность излишней с такими, как род сей.

— Да, сэр, я знаю. И спасибо, что оценили.

— Неблагодарная работа, я понимаю. И ты добрый христианин, страж. — Он двинулся к выходу, но остановился еще раз. — О! Сегодня вечером, в семь часов, буду я говорить о ворожее, и ты приди, страж. Эта проповедь будет первая из многих. Ведаешь ли ты, где расположился мой стан? На улице Трудолюбия.

— Да, сэр.

— И если ты возжелаешь послужить Богу, то братьям и сестрам своим поведай то же. И да будет известно, что живу я на то пропитание, что посылает мне благословение Христа в корзину для пожертвований. Послужишь ли ты Господу, как я прошу тебя?

— Да, сэр. То есть… да. Послужу.

Иерусалим снова повернулся к Рэйчел:

— Мало времени тебе для покаяния, ворожея Ховарт. Но искупление все еще тебе доступно, коль возжелаешь его всем сердцем.

Он коснулся пальцем края треуголки и торжественно покинул помещение.