Элемент движения - Юлия Сергачева

Воздух сухой, полынный, жег глотку. И ни единой воздушной рыбы не плескалось в вышине.

Вокруг на много шагов не было ничего живого, но не оставляло ощущение, что за тобой постоянно присматривают. Провалами уродливых окон, глазами со странных барельефов и блеклых фресок. Всем своим существом не-мертвый город изучал гостей.

И множественные шорохи и скрипы стлались по пятам. Обернешься — никого и ничего…

…Лако встревоженно водил головой, высматривая что-то во тьме. Гиппогриф выглядел сильно обеспокоенным. Едва остановились, как он вскочил на каменный гребень одной из недоразвитых стен и теперь сидел там — громоздкий, как василиск на курином шестке.

— Только не прямо на землю! — тревожно воскликнул Дьенк. — Вы что, забыли, что вам сказано? Земля здесь пьет все соки из живых. Она жадная, потому что голодная.

Брюс перехватил за локоть собиравшуюся опуститься Элию и подстелил свою куртку. Она кивнула с благодарностью:

— Я и забыла совсем про предупреждение… Спасибо, что позаботился.

Дьенк издал невнятный, но однозначно раздосадованный звук.

— В городах лучше не задерживаться, — пробурчал он.

— Нам надо отдохнуть, — вслух возразил Брюс.

Элия приняла это на свой счет и снова кивнула согласно.

Небо черным куполом накрывало равнину. Здесь оно казалось не далеким и недостижимым, а плотным, низким, тяжелым. Словно глиняную миску опрокинули, а в трещинки пробивается слабый свет звезд.

Синеватые огни, водившие хороводы между каменными постройками, тревожили. Изредка они очерчивали мертвенным свечением башни, превращая их в холодные свечи.

— Будем дежурить по очереди.

— Я первый, — предложил Дьенк.

— Извини, но, думаю, тут лучше довериться теплокровным.

Если он и обиделся, то никак это не выразил. Пожал плечами и растворился во тьме.

Оранжевый огонь радостно вгрызся в наскоро собранный вокруг хворост. Головешки принимали причудливые формы там, где огонь поедал древесную составляющую сушняка, и оставлял каменные наплывы.

Зато купленная в поселке за трещиной еда была разложена на тряпице и почти не тронута. Элия нахохлилась, подтянув ноги к подбородку. Брюс, мгновение поколебавшись, сел рядом. Так, что мог почувствовать плечом ее плечо.

— Спи, я посторожу.

Она рассеянно перебросила косу за спину. Посмотрела на Брюса искоса. В голубых глазах поселились оранжевые, яркие искры, словно золотые рыбки. А ресницы, обрамлявшие глаза, были густыми и темными. Наверное, щекотными, если коснуться…

Это еще что? Брюс поспешно взял в руки хворостину, чтобы унять неожиданный зуд в пальцах. Ветка треснула сухо и громко. Элия вздрогнула.

— Кто бы мог подумать, что нас занесет в такие края…

— Ты это с восхищением или с сожалением?

Элия невесело приподняла краешки губ, перевела взгляд чуть ниже, задержавшись на распахнутом вороте Брюсовой рубашки.

— Это что? Оберег?

— Память, — сам не зная с чего, ответил Брюс откровенно. — О том, что мне больше никогда не увидеть.

— С виду обычный камень. На самом деле он особенный?

— Базальт, его кругом полно. Это камешек от развалин моего дома. Особенный он для меня.

Брюс привычно накрыл камень ладонью, ощущая сгладившиеся со временем грани. Когда-то они были острее.

…Они явились днем, пришли простыми путниками, преобразившимися в мгновение ока в чудовищ, которые хлестали водяными хлыстами, гоняли по улицам тугие, жадные смерчи, плевались огненными сгустками… Они знали, что в поселок некромантов лучше идти при свете солнца, когда ночные силы спят…

Дома рассыпались во мгновение ока, с глухими вскриками. Люди едва успевали выскочить из них. Воздух был зноен и полон черных легких хлопьев, как теплого снега, и дышать было тяжело и горько. Улица сгинула во мгновение ока.

«…указ Земледержца… не знать им прощения во веки веков… нет примирения с их былыми и настоящими деяниями… где бы они ни были, кем бы они ни были… истребить до единого…»

Все, кто выше стремени гиппогрифа, погибли на месте. Мальчишке повезло родиться тощим и мелким для своих лет. Это потом он вытянулся, словно наверстывая упущенное, а тогда, замирая от ужаса, прошел под всклокоченным оперенным животом угрюмого зверя, а многие из тех, кто был младше его, — нет…

Брюс помнил, как отполз в сторону и свалился, обессилев. И таращился в небо, не замечая мечущихся людей, а видя только исполинскую когтистую руку смерти. Она высовывала кривые пальцы из-за кромки леса, готовилась сомкнуть кулак.

Именно это видение преследовало его во снах долгие годы…

А вовсе не момент рассечения.

…Уцелевших детей согнали со всего поселка, выстроив в одну недлинную цепь. И пришел человек в черном, с узким бледным лицом. Он сам походил на некроманта. В руках он держал жезл-рассекатель.

Это считалось милосердием. Не убивать детей, но рассекать их сущность надвое. Разрывая связи между человеком и его силой навсегда. Взрослых подобное убивало мгновенно, а дети выживали…

Брюс помнил, как стискивал кулаки, когда черный человек приблизился и встал напротив. Случайный камешек, что попал в руку еще там, на развалинах родного дома, был горячим и липким от пота и крови и впивался в ладонь острыми гранями. Брюс не выронил его, даже когда мир стал белым и черным, разваливаясь надвое. Ему казалось, что если крепко держать этот твердый камешек, то не сойдешь с ума…

— Ты помнишь их? — тихо спросила Элия. — Своих родителей?

— Родичей, — поправил Брюс. — В селениях некромантов не поддерживали кровных связей. Привязанности ослабляют силу. Новорожденных сразу отдают нянькам. Лишь потом, когда они становятся старше, их передают в семьи на воспитание.

Брюс заметил выражение ее лица и сказал:

— Мои приемные родители были очень хорошими людьми. Их дом я считал своим. Там было безопасно и надежно.

Во всяком случае до тех пор, пока не явились чужие.

— Ты тоскуешь по ним?

— Я тоскую по утраченной жизни, где я еще не был изгоем… Точнее, еще не понимал, что все мы изгои.

— Значит, настоящего дома и семьи у тебя не было?

— А что значит настоящий дом? Место, где тебе спокойно? Место, где тебя не предадут? Где тебя ждут и любят? Для меня, если честно, это три разных места.

Элия помолчала и произнесла, перебирая пальцами прядки в разлохмаченной косе:

— Мне отец говорил, что семья — это как гавань, где можно отдохнуть в шторм и куда хочется вернуться. Но даже из убежища обязательно должен быть выход, иначе станет душно и тесно… Если душа заякорена слишком долго, то она сгниет.