Невеста - Карина Демина

Тарум забормотал что-то, явно оправдываясь. Скорее всего, проклинал и того парня на вороном, и собственную невезучесть, и меня заодно… дальше слушать я не стала. Вышла на крыльцо.

Уступили нам того самого кишана, вспененного, нервного, с изодранными боками. Хозяину его достался старостин толстый мерин непонятного окраса, к седлу явно непривычный. Оден, глянув на коня, бросил:

— Загонишь — выплатишь в тройном размере.

Никто не осмелился спорить.

Я же провела по мокрой шее жеребца, уговаривая его, что вреда не причиню. И конь поверил. Успокоился, потянулся даже, касаясь теплыми губами ладони, словно извинялся за то, что пугал.

На коня я не злилась.

Не на коня.

Оден с легкостью поднял меня в седло и, подобрав поводья, сам взлетел.

— Все хорошо, родничок?

Не уверена.

Конь идет мягко, Оден держит крепко и еще руку поглаживает, успокаивая:

— Все хорошо. Скоро мы будем дома.

Мы? Он — вероятно, а вот что касается меня…

— Верь мне, пожалуйста.

— Верю. — Я опираюсь на него.

Верю. Что мне еще остается делать?

Разве что разглядывать дорогу, пыльную и широкую, которая раскаталась желтой тесьмой по зеленому полотнищу луга. Видны за дымкой поля, совсем уж вдалеке река поблескивает, мутная, как рыбий глаз. Машут крыльями мельницы, пережевывая остатки прошлогоднего зерна: совсем скоро потянутся к ним возы, спеша привезти молодое золото, и будут бросать его в поистершиеся зубы жерновов, заставляя воду ли, ветер ли, но работать.

— Оден, почему они тебя слушают?

Я спрашиваю тихо, но он слышит. И понимает истинную суть моего вопроса. Что будет, если эта пятерка поймет, что Оден слаб?

Он сильнее любого человека, но в нем ведь не осталось живого железа.

— Они знают, что я… не совсем здоров. Такое не скроешь. — Он цокает языком, поторапливая жеребца, и тот охотно отзывается. — Но я — это не только я. Это еще и род Красного Золота. И Великие дома. И король. В этом суть, Эйо. Неповиновение мне — это почти то же самое, что неповиновение королю.

Оден замолчал, но ненадолго.

— Кто-то другой из высших может оспорить мое решение. Или бросить вызов. Но до подобного доходит редко, всегда проще решить проблему мирным путем.

— То есть ты можешь приказать любому?

— Почти. — Он улыбается. Мне не надо смотреть на его лицо, чтобы понять — улыбается. — Но есть некоторые правила… скажем так, я не буду наказывать того щенка и его командира, который виноват куда больше. Я изложу ситуацию их вожаку, и он уже примет решение. Если же я вмешаюсь напрямую, это подорвет его авторитет. Так не принято поступать.

У стаи своя иерархия.

— Эйо, — Оден перестал улыбаться, — я прошу тебя относиться ко мне с должным почтением.

— Это как?

Отвечать не спешит и перехватывает покрепче. Боится, что с коня спрыгну от избытка почтительности?

— Не спорь. И даже возражать не пытайся. И уж тем более не называй меня собакой. Ни глупой, ни бестолковой, никакой.

Надо же, не знала, что это его настолько задевает.

— Не задевает. — Он наклоняется к самому ухо. — Мне нравится, но… другие не поймут. Сочтут оскорблением. И то, что я его позволяю, будет воспринято как слабость. Или ненормальность.

Мысли Оден не читает, скорее уж слишком они очевидны.

— Когда мы наедине — делай что хочешь. А в обществе я должен вести себя по правилам.

И я в рамки этих правил, надо полагать, не вписываюсь.

— Конечно. Я постараюсь.

А что мне еще остается?