Девятый император - Андрей Астахов

Повеселев, Ратислав надвинул шапку поглубже на лицо, чтобы узнать было труднее, и опять же дворами направился к избе Шолоха. Но едва он зашел за дровяной сарай Агапихи, как навстречу ему выскочил какой-то человек и полушепотом, но отчетливо произнес;

– Стой, паря!

Ратислав замер, больше от неожиданности, чем от испуга. Несмотря на темноту, он сразу определил, что остановивший его человек не местный. Рослый, крепкий, с седой бородой и вооруженный: на незнакомце была длинная кольчуга, а на поясе меч в ножнах.

– Стой! – повторил незнакомец уже громче. – Тутошний?

– Ага, – Ратислав с интересом посмотрел на чужака. – Чудовоборский.

– Дом твой далеко?

– Недалече. Минуты две ходьбы.

– Дома есть кто?

– Никого. Сирота я. А что?

– Ничего, – незнакомец, казалось, успокоился. – Чужие в селе есть, монголы?

– Монголы? Не. А ты, дяденька, кто будешь?

– Воин. Раненый у нас. К тебе в дом потащим. Показывай дорогу!

– Так вы из Торжка? – обрадовался Ратислав. – Чего же сразу не сказал? Идем, я дорогу покажу.

Воин шел за ним задними дворами до самого дома, потом, осмотревшись, велел ждать и исчез в темноте. Ратислав ждал долго. Потом в темноте послышался стук копыт и звяканье сбруи, а еще тихие приглушенные голоса. Ратислав всмотрелся в темноту, но не увидел ничего, кроме каких-то движущихся теней, – на дворе уже была ночь. Лишь когда гости подъехали к самому дому, Ратислав смог разглядеть, что их четверо, все верхами. Один из четырех комонников[53]был тот самый седобородый воин, что остановил его у сарая Агапихи.

– Ты бы посветил, – велел он Ратиславу. – Раненого, не ровен час, уроним.

Ратислав провозился с мазницей дольше обычного – пальцы, застывшие на улице, пока он колотил в окно Агапихи, не слушались. Наконец фитиль разгорелся. Ратислав светил и смотрел, как трое воинов осторожно сняли с коня четвертого, богато одетого молодого мужа, а после внесли его в дом.

– Сюда несите! – Ратислав показал на голбец,[54]на котором спал сам.

Раненый застонал, когда его опустили на полати, но в сознание не пришел. Ратислав заметил, что левая нога у него выше колена замотана тряпкой, и порты из хорошей ткани заскорузли от крови. Раненый был в кольчуге с квадратными железными пластинами на груди, в зеленых сафьяновых сапогах и в кольчужных рукавицах, но без шлема, щита и оружия.

– Постник, посмотри сено для лошадей! – распорядился седобородый. – Тебя как звать, паря?

– Ратиславом зовут. А тебя, дядя?

– Прокопом. У вас в селе бабка-травница али знахарь имеются?

– А как же. Есть знахарка, – Ратислав осекся, невольно вспомнив то, что случилось позавчера в доме Липки.

– Коли позвать ее, придет?

– Придет. А кто его так? – Ратислав показал на раненого.

– Монголы. Мы из города пробивались, да и в засаду попали. Здесь все, кто ушел. Ты не серчай, паря, – Прокоп порылся в калите у себя на поясе, протянул Ратиславу на ладони несколько медяков. – Чем богаты. Еды бы нам, меда. Коли есть, давай.

– Деньги не возьму! – замотал головой Ратислав. – Али мы не русские, не хрестьяне? Все вам будет, только срок дайте.

– Ты сперва знахарку-то приведи.

– Приведу. Тотчас же! – Ратислав выбежал из дома, не зная, чему больше радоваться – то ли возможности помочь своим воинам, попавшим в беду, то ли увидеть Липку.

– Как бы в переплет не попасть, – буркнул четвертый ратник, когда хозяин дома ушел.

– Мы, чаю, на своей земле, – ответил Прокоп Псковитянин. – И парень это наш. Все сделает, что обещал.

Ратники ели хлеб с салом, пшенную кашу и пили мед, а Липка тем временем осматривала Радима. Воевода был в сильном жару, бредил, стонал. Липка несколько раз промыла рану, сначала кипяченой водой, потом отваром арники, смазала ее выпаренной коровьей мочой и забинтовала чистой тряпицей. Хейдин наблюдал за ее работой из одного угла, Ратислав – из другого.

– Ну что, дочка? – спросил Липку Прокоп, увидев, что она заканчивает перевязку.

– Плохо дело. Кость цела, да и сухожилия тоже не задело, но стрела грязная была. Грязь попала в рану, теперь у него горячка. Как бы заражение не пошло.

– Дела! – Прокоп засопел. – Неужто так плох?

– Говорю, что есть. Я пойду, отвар приготовлю, будешь поить его каждые три часа до утра. Если утром от раны пойдет дурной запах, до Новгорода вы его не довезете.

– Ты бы, дочка, сама с ним посидела до утра.

– У меня братец дома больной, – сказала Липка, глянув на Хейдина. – Его нельзя оставлять. Но я буду заходить. Коли что, Ратислава пришлите.

Липка вернулась через час, неся горшочек с отваром. Раненый бредил, говорил о каких-то припасах, о воине по имени Яков, временами кашлял. Ратники, сытые и разомлевшие от тепла в хате, клевали носом на лавках, только Прокоп сидел подле раненого Радима.

– Он ведь еще от прежней хворобы не оправился, а тут такое, – сказал он Липке. – Только бы спасти его. Жалко будет, коли помрет, молодой еще. Жена-молодуха вдовой останется.

– Думай о хорошем, дядечка. Глядишь, он и поправится.

– Тебя как звать, хорошая?

– Липкой кличут.

– А этот с бородкой, с сединой в волосах – никак, отец твой?

– Муж.

– Муж? – Прокоп с удивлением посмотрел на девушку. – Что ж ты, девонька, ровню себе найти не могла?

– Отчего ж, могла. Вон и ухажер мой спит, – Липка показала на Ратислава, прикорнувшего на лавке. – Только сердцу не прикажешь, дядечка. Для меня мой муж – самый лучший.

– Оно верно, конечно. Дело твое, чего уж… Он что, не русский у тебя, не православный?

– А тебе-то что?

– Заметил я, что он вроде как при мече был. Меч-то не нашенский, таких на Руси не куют. Вроде, как латинский меч, я похожие у ливонцев видел. И по облику муж. твой на воина похож.

– Воин и есть, – просто ответила Липка. – Пойду я, дядечка. Раненый ваш стонать перестал, похоже, боль у него прошла малость. Это хорошо. Я в отвар немного сонного молока добавила, чтобы он спал хорошо. Давай ему отвар, как я тебе сказала.

– Прокоп! – Молодой Постник, едва Липка ушла, подошел к псковитянину, наклонился к самому уху: – Ну-ка, ходи за мной!

Они подошли к печи. Постник с многозначительной миной одернул наброшенную на печь рогожку, и воевода увидел под рогожей два отличных лука, колчаны со стрелами, саблю и шлем.