Проклятие Аримана. Ученик - Евгений Малинин

– Послушай, – я прервал повисшее молчание, – а при чем же здесь этот перстень?

– Этот перстень подарил моей прапрапра… бабушке ее возлюбленный. С тех пор мать надевает этот перстень своей новорожденной дочери в знак того, что она уже не может продолжать поиски и передает эту обязанность дочери.

– Ты хочешь сказать, что этот перстень надевают на пальчик новорожденного ребенка. Как же он может держаться на таком маленьком пальчике?

Она как-то странно на меня взглянула и ответила:

– Он меняет свой размер. Когда его надевают на палец ребенка, перстень уменьшается, а потом растет вместе с девочкой. Только камень не меняется.

– А что будет, если ты его потеряешь?

– Я не могу его потерять. Я его даже снять не могу, и никто не может. Его можно будет снять только тогда, когда у меня родится дочь, – она помолчала, – или если найдется тот, кто его подарил. Он назовет имя той, которой был сделан этот подарок, и сможет снять это кольцо. Я должна передать ему привет от… я не знаю, от кого, я знаю только какое-то странное имя, но тогда проклятие падет и влюбленные соединятся.

– Хорошо! Ну, допустим, ты найдешь этого великого и могучего. А вдруг ты его не полюбишь! Вдруг он тебе будет глубоко противен! Что тогда?

Она помолчала, а потом неуверенно проговорила:

– Ты знаешь, я сама этого боюсь. Ведь, по легенде, этот ее возлюбленный был рыжим… огненно-рыжим, а я рыжих с детства не перевариваю…

– Он был рыжим?!. – Я схватил ее за руки и развернул лицом к себе.

– Ну конечно же! Он был рыжим!.. Именно огненно-рыжим!

Я вдруг наклонился и поцеловал ей руку. И она ее не отдернула. Подняв голову, я встретился с ее грустной улыбкой.

– Ну что, тебе не стало страшно. Ты по-прежнему хочешь со мной встречаться?

– Я могу дословно повторить свою клятву, скрепленную мороженым, и прибавить к ней еще пару-тройку пунктов.

Она опустила глаза.

– У меня остался только один вопрос: когда ты собираешься отправляться на поиски этого великого, могучего и рыжего? Надеюсь, не завтра?

Она весело рассмеялась:

– Нет. Мама считает, что мне надо сначала окончить институт. Я ведь учусь на втором курсе университета. А там… – Она вздрогнула.

– Ты студентка? А как же ресторан?..

– Это я только летом подрабатываю.

– Ага! А так ты будущий…

– Юрист…

– Прекрасно! Я умоляю прекраснейшего на свете будущего юриста о свидании, если можно, завтра на том же месте в тот же час…

Она опять засмеялась и ответила вопросом:

– Так ты не боишься, что я в тебя влюблюсь?

– Если бы я мог на это надеяться, я был бы счастливейшим человеком!

Я проводил мою драгоценность до дома – оказывается, она проживала практически рядом с парком, в большом семнадцатиэтажном доме на Напольном проезде, – а затем отправился к себе на улицу Вешняковскую.

Бодро шагая по самому Свободному из всех свободных проспектов мира, шлепая по асфальту Новогиреевского моста, я, собственно говоря, не видел, куда иду, в глазах у меня стояли слезы, и сквозь их искажающий блик на меня смотрело юное личико Лаэрты. Сколько любви было в этом маленьком сердечке, сколько отваги и преданности, раз она решилась последовать за мной в неизвестный злой мир, который в конце концов искалечил и убил ее! Но даже умирая, она тянулась ко мне, рвалась ко мне в своих наследниках, обрекая их на бесконечные поиски и жизнь без любви. Было темно и навстречу мне не попалось ни одного прохожего. Я мог идти и, не таясь, плакать о любви, которая достала меня из другого мира и через сотни лет.

На вершине моста мне в лицо дохнул легкий порыв ночного ветра, остудил мой лоб и высушил мои слезы. Я ведь сам обещал Лаэрте вернуться, но не успел. Она сделала все сама. И тут мне в голову пришла мысль, что кто-то должен был ей помочь. Она не владела достаточной силой, чтобы перемещаться между мирами. Именно этот кто-то не угадал со временем перемещения и забросил Лаэрту, похоже, в средневековье, разлучив нас уже окончательно.

Нет! Не окончательно! Есть же еще Людмила! Значит, жизнь продолжается!