Ученик убийцы - Робин Хобб

Гален.

Нет. Я только хотел, чтобы это был Гален. Я отказывался поверить этому выводу. Физически Гален не мог соперничать с Барричем, и он знал это. Даже с ножом, в темноте, когда Баррич полупьян и застигнут врасплох. Нет. Гален мог хотеть, но не мог осуществить. Не сам.

Стал бы он посылать другого? Я обдумал это и решил, что не знаю. Надо подумать еще. Баррич не был спокойным человеком. Гален был самым главным его врагом, но не единственным. Снова и снова я тасовал факты, пытаясь прийти к твердому решению, но их было просто недостаточно, чтобы сделать это.

Постепенно я дошел до ручья и немного попил. Потом пошел дальше. Лес становился гуще, и луна по большей части скрывалась за деревьями, обрамляющими дорогу. Я не повернул назад. Я шел вперед, пока мой путь не влился в прибрежную дорогу, как ручей, впадающий в реку. Я пошел по ней на юг, и расширившаяся дорога в лунном свете сверкала серебром.

Я шел и размышлял всю ночь. Когда первые робкие щупальца восходящего солнца начали возвращать краски темным обочинам, я чувствовал себя невероятно усталым и загнанным. Моя тревога была грузом, который я не мог сбросить. Я вцепился в тонкую нить тепла, которая говорила мне, что Кузнечик еще жив, и беспокоился о Барриче. Я никак не мог узнать, насколько серьезно он ранен. Кузнечик чуял его кровь, так что по крайней мере раз нож достиг своей цели. А падение с лестницы? Я пытался отогнать тревогу. Я никогда не мог даже вообразить, что Баррич может быть ранен таким образом, не говоря уже о том, что я буду чувствовать, если это случится. Я не мог даже найти названия этому чувству. «Просто пустота, – подумал я. – Пустота. И усталость».

Я немного поел на ходу и наполнил из ручья свой водяной бурдюк. Позже небо затянулось облаками, начал накрапывать дождь, но к середине дня внезапно снова прояснилось. Я шел вперед. Я ожидал найти какое-нибудь движение на прибрежной дороге, но не увидел ничего. Ранним вечером дорога повернула к скалам. Через небольшую бухту я смог увидеть то, что прежде было Кузницей, От жутковатого спокойствия этого места бросало в дрожь. Ни одного дымка не поднималось от разрушенных домов, в гавани не было ни лодок, ни кораблей. Я знал, что дорога поведет меня прямо через развалины. Меня не привлекала эта мысль, но теплая нить жизни Кузнечика вела вперед.

Я поднял голову, услышав шарканье ног по камню. Только рефлексы, выработанные долгой тренировкой у Ходд, спасли меня. Я повернулся, держа наготове палку, и сделал быстрый круговой взмах, ударивший по челюсти одного из тех, кто был позади меня. Остальные отступили. Трое. Все «перекованные», пустые, как камень. Тот, которого я ударил, катался по земле и вопил. Никто, кроме меня, не обращал на него никакого внимания. Я нанес ему еще один быстрый удар по спине. Он закричал громче и стал биться. Даже в этой ситуации мои действия удивили меня. Я знал, разумно убедиться в том, что обезвреженный враг действительно обезврежен, но никогда бы не смог ударить воющую собаку – а именно так я поступил с этим человеком. Но драться с «перекованными» было все равно что сражаться с призраками. Я не ощущал присутствия ни одного из них. У меня не было никакого чувства боли, которую я причинил раненому человеку, никаких отзвуков его ярости или страха. Это было все равно что захлопнуть дверь – насилие без жертвы, – когда я снова ударил его, чтобы убедиться, что он не схватит меня, если я прыгну через него на свободное пространство дороги.

Я размахивал посохом вокруг себя, держа остальных на расстоянии. Они казались оборванными и голодными, но я чувствовал, что для них не составит труда догнать меня, если я побегу. Я уже устал, а они были как голодные волки. Они будут преследовать меня, пока я не упаду. Один подошел слишком близко, и я нанес ему скользящий удар по животу. Он выронил ржавый рыбный нож и с визгом прижал руку к сердцу. И снова двое остальных не обратили никакого внимания на раненого. Я отпрыгнул назад.

– Что вы хотите? – спросил я их.

– Что у тебя есть? – вопросом ответил один из них. Его голос был медленным и дребезжащим, как будто им давно не пользовались, слова были полностью лишены какой-либо интонации. Он медленно двигался вокруг меня широкой дугой, заставляя меня поворачиваться. «Говорящий мертвец»,– подумал я и не смог остановить эту мысль, эхом повторявшуюся в моем сознании.

– Ничего,– сказал я задыхаясь, отвлекая его разговором, чтобы удержать на расстоянии,– у меня нет ничего для вас. Ни денег, ни еды, ничего. Я потерял все мои вещи там, на дороге.

– Ничего, – сказал второй, и я впервые понял, что это некогда была женщина. Теперь это была пустая злобная кукла, чьи тусклые глаза внезапно загорелись алчностью, когда она сказала: – Плащ. Я хочу твой плащ.

Она, по-видимому, была довольна тем, что ей удалось сформулировать эту мысль, и это сделало ее достаточно невнимательной, чтобы позволить мне ударить ее по голени. Она посмотрела вниз как бы озадаченно и продолжала ковылять вокруг меня.

– Плащ, – эхом отозвался второй. Мгновение они сверкали глазами друг на друга, тупо осознавая возникновение соперника.– Мне. Мой,– добавил он.

– Нет. Убью, – спокойно сказала она. – И тебя убью, – напомнила она мне и снова подошла достаточно близко. Я замахнулся на нее своей палкой, но она отскочила назад, а потом попыталась ухватиться за нее. Я повернулся как раз вовремя, чтобы ударить того, в кого уже попал прежде. Потом я прыгнул мимо него и помчался дальше по дороге. Я бежал неловко, сжимая в одной руке палку, а другой сражаясь с застежкой моего плаща. Наконец она расстегнулась, и я отбросил плащ, продолжая бег. Слабость в ногах сказала мне, что это мой последний шанс. Но несколькими мгновениями позже они, видимо, добежали до плаща, потому что я услышал сердитые крики и вопли драки. Я взмолился, что-бы добычи им хватило на всех четверых, и продолжал бежать. Дорога изгибалась несильно, но достаточно, чтобы скрыть меня от них. Все равно я продолжал бежать, а потом перешел на рысь и бежал сколько мог, прежде чем посмел обернуться назад. Дорога за моей спиной была широкой и пустой. Я заставил себя идти дальше, но увидел подходящее место и покинул дорогу. Я нашел отвратительные заросли куманики и протиснулся в самую середину. Дрожа от изнеможения, я присел на корточки в чаще колючего кустарника и напряг уши, чтобы уловить какие-нибудь звуки погони. Я сделал несколько маленьких глотков воды и постарался успокоиться. У меня не было времени для такой задержки. Я должен был вернуться в Баккип. Но я не смел высунуть носа.

Мне до сих пор кажется невероятным, что я мог заснуть там. Но именно так и вышло.

Я медленно проснулся. Голова моя кружилась, и я был уверен, что выздоравливаю после тяжелого ранения или долгой болезни. Ресницы мои слиплись, губы распухли, во рту был противный кислый вкус. Я заставил себя открыть глаза и озадаченно огляделся. Свет угасал, облака закрыли луну.

Мое изнеможение было столь сильным, что я свернулся в колючих кустах и спал, несмотря на боль от множества вонзившихся в меня колючек. С большим трудом я высвободился, оставив в куманике клочки одежды, волос и кожи. Я вышел из своего убежища осторожно, как всякое загнанное животное, не только прощупывая окрестности так далеко, как достигали мои чувства, но еще и принюхиваясь и оглядываясь. Я знал, что не обнаружу прощупыванием никаких «перекованных», но надеялся, что дикие животные могут увидеть их и сообщить мне об этом. Но все было тихо.