Рота Его Величества - Анатолий Дроздов

В третьем рейде мы напоролись на засаду. Маршрут передвижения нам прокладывали в Генштабе, его привозили в пакете, запечатанном сургучом, засада исключалась по определению, но все-таки она случилась. Мы катили по пустынной луговой дороге, впереди показался лес, и у меня засосало под ложечкой. Как стреляный волк дырявой шкурой я ощутил опасность. Приказал колонне встать и достал бинокль.

— Что случилось? — спросил подбежавший Рик.

— Тебе не кажется странным, — спросил я, — что никто не встретился нам на пути? Мы долго едем, а нет ни повозки, ни путника.

— В самом деле! — согласился Рик.

— Так случается, когда дорогу перекрывают. Вопрос: для чего?

В его глазах плеснулась догадка.

— Машины развернуть! — приказал я. — Бойцов рассредоточить! Командира минометной батареи ко мне!

Очхи позволили нам провести маневр, наверное, надеялись, что мы постоим и одумаемся. Нас следовало подпустить поближе: гладкоствольные ружья не стреляют далеко. Надеялись они зря: я велел обстрелять опушку. Если там никого, отклика не последует. А вот засада обстрела не выдержит, потому как подумает, что обнаружена. Первые мины разорвались; из леса ответила батарея. Их прицел был не точен: не успели пристрелять местность. Я велел отогнать машины за пригорок, а бойцам — занять оборону. Минометчики получили приказ: умереть, но батарею накрыть. Они это сделали: помог лес. В поле мина рвется, едва коснувшись земли, в лесу — ветки. Батарею трехдюймовок засыпало осколками, и она умолкла. Вываливших из леса солдат мы заставили лечь автоматным огнем. Лишившись поддержки артиллерии и ряда командиров (бойцы отстреливали их прицельно), очхи не выдержали и откатились. Я немедленно отвел роту, посадил ее в грузовики и дал деру.

Бой стоил нам дорого. Погибла половина минометчиков — они до конца вели артиллерийскую дуэль, девять моих бойцов были ранены, один убит — снаряд разорвался рядом. Мы бросили минометы, но погибших забрали. Так мы поступали на Кавказе, и я не собирался менять правила. Возвращаться прежним путем было самоубийством: дорогу наверняка перерезали. Я свернул на первый же проселок и катил по нему до леса. Здесь мы отыскали дорогу, забрались по ней в чащу и остановились. Я велел Рику разведать местность, сам же стал вызывать Горчакова. Не получилось. Или холм глушил сигнал, или же мы находились вне зоны покрытия — рация молчала.

Я приказал осмотреть раненых, а погибших не трогать. Одно дело, когда павших хоронят в людном месте при стечении народа — под оркестр и прощальный залп, другое — когда закапывают, как собак, в лесу. Мертвым это все равно, а вот живым — нет. Я надеялся прорваться к своим. Фельдшер подошел с докладом нескоро. Я не ждал радостных известий — все ранения были осколочными, это много хуже пулевых, но реальность оказалась горше.

— Трое очень тяжелых! — доложил фельдшер. — Их нужно доставить в госпиталь хотя бы к ночи, иначе ни за что не ручаюсь. Остальные потерпят.

Лицо фельдшера было смурым, и оно сказало мне больше, чем его слова. Вернувшийся из разведки Рик доложил, что неподалеку есть деревня. В нее они не заходили, по внешним признакам противника нет. У опушки пасутся коровы, возле них — пастушок. Выбора у меня не оставалось. Я взял автомат и пошел с Риком.

Осмотрев деревню в бинокль и не обнаружив врага, я направился к пастушку. Он встретил меня настороженно.

— Меня зовут Ильей, — сказал я, присаживаясь рядом. — А тебя?

— Степкой! — ответил он.

— Тут такое дело, Степка! Я с товарищами заплутал, нужен проводник. Хорошо заплачу! Золотом!