Князь Владимир - Юрий Никитин

Олаф даже отпрянул:

– Это я!

В его глазах были восторг и жалость разом. Владимир весьдрожал, зубы лязгают, а пальцы на рукоятях меча и кинжала побелели. Медленнобезумие ушло с лица. Он сплюнул ритуально, отгоняя переполох, прорычал:

– Когда-нибудь я тебя убью.

Голый, он весь напрягся, мышцы вздулись под кожей, и сталоясно, что он весь из мышц и толстых жил, а просто мяса на нем не больше, чем накузнечике.

– Я не Ярополк, – сказал Олаф сочувствующе. –Боги, что тебе только довелось пережить, чтобы стать таким… Влад, я нащупал,кажется. Тут одна сказала про вашего торговца. Она, как и другие девки, кактолько перед ним не стелется, пытаясь заинтересовать…

В голосе викинга было столько вражды, что Владимир ощутил,как на смену ночному страху приходит смех.

– И ты сразу возненавидел? Еще бы!

В тесном помещении словно бы заметалось многорукое чудище, ичерез мгновение перед Олафом уже стоял одетый и обутый этериот, подтянутый исобранный, нацеленный на схватку, с острым взглядом и сжатым ртом.

– Не то, – сказал Олаф раздраженно, – у негоденег куры не клюют, потому девки перед ним и пляшут. Он им бусы покупает,платки цветные.

– Ну-ну, – поддразнил Владимир, – ты на своежалованье и нитку к бусам не купишь. Как такого не возненавидеть.

Олаф отмахнулся зло:

– Я не о том. Да, я возненавидел, а потомуприсмотрелся. Ну, чтобы больнее ударить, надо знать куда. Так вот и другиеторговцы на него зуб держат. Он торгует беспечно, цену не заламывает, а делаидут хорошо. Все жалуются, а он весел и насвистывает!

– Потому и дело хорошо, – хмыкнул Владимир, –что цену не ломит. Покупают у него, а не у других.

– Не то.

– А что?

– Те тоже снизили цены до края. Еще чуть, и будутпродавать в убыток. А он продает ниже!

Владимир ощутил, как по телу пробежала сладкая дрожь, как угончего пса, что уловил едва слышный запах зайца. Олаф показал белые зубы,довольный. Дошло до хольмградца, как таракан до потолка.

– Живет не по средствам? – спросил Владимир.

– Как пить дать! Такие пиры закатывает!

Запах дичи усилился. Владимир проговорил медленно:

– Пиры, чтобы общаться с другими, заводить дружбу. Увеселого и беспечного друзей всегда больше. Вон у тебя половина Царьграда почтиродня… На пиру по пьянке можно важное выведать, подарок всучить, девку нужнуюподложить. А на это золотишка надо немало…

Олаф сказал солидно, чувствуя, что надо соблюсти какую-тообъективность:

– Но торгует он в самом деле. Уже лет десять, как егодом знают не только в Русском квартале, а во всем торговом Царьграде. Толькотовар к нему приходит, как мне кажется, бесплатно. На днях еще три корабляпривезли из Киева мед, меха, пеньку, но никто не видел, чтобы купец платил илихотя бы уговаривался о цене. Он продает то, что у вас собирают на полюдье, аденьги оставляет на пропой и такое всякое…

Он щелкнул языком и провел пальцем поперек горла. Владимиркивнул сумрачно. Тем семерым наверняка пришлось заплатить немало. Пусть дажевперед дал только треть, а то и меньше. Все равно потом получили бы остальное,а заартачься купец, остался бы без головы.

– Спасибо, – сказал он с чувством. –Возможно, ты сберег мою шкуру.

– Думаю, ненадолго, – отмахнулся Олаф. – Тыпойдешь к нему?

– Сегодня же.

– Я с тобой.

– Олаф, это может быть опасно…

Прикусил язык, но было уже поздно. Это подействовало даже некак красная тряпка на быка, а скорее как живительный дождь в пустыне наумирающую от засухи траву. Олаф расцвел, заискрился, как льдинка на солнце.Голубые глаза потемнели.

– Я пошел собираться?

– А ты свободен?

– Договорюсь с Вепрем. Теперь, когда ты при всехобозвал его отцом-батюшкой, он хоть и рычит, но готов для нас на большее, чемдля самого императора.

Олаф вернулся хохочущий. Владимир, сжавшийся как зверь передпрыжком на добычу, чувствовал, что прыгает все же в темноту, где то ли егокогти вонзятся в мягкое и теплое, то ли рухнет в глубокую яму на острые колья.

– Стряслось что?

– Да нет, рассказывали, как сенатор Церетус однаждыпопросил нашего Вепря привезти ему крокодиловы сапоги. Тот пообещал, наш Вепрьна всякий случай со всеми в дружбе, но прошел месяц, другой, третий, а сапогвсе нет и нет. Сенатор послал узнать, а ему говорят, что Вепрь со своейманипулой давно отбыл на берег Нила. Сенатор ждал-пождал, а потом самотправился за Вепрем. И видит: оба берега Нила устланы трупами крокодилов!Большими и маленькими, толстыми и тонкими. А бравые этериоты ныряют в волнах,Вепрь мечется по берегу и орет, орет… Тут как раз посреди реки один взмахиваетдубиной, лупит, еще и еще, потом плывет к берегу, тащит что-то, пыхтит, рожакрасная. Вытаскивает на берег огромного крокодила и кричит в отчаянии: и этотбез сапог!

Владимир скупо улыбнулся, Олаф старается развеселить, но вживоте все равно тяжело, будто там мельничный жернов.

– Отпустил?

– Да, но велел опять по возвращении явиться к нему.Хочет увидеть, в каком виде вернемся. Что-то подозревает, зверюка!

Владимир откинул крышку сундука. Олаф фыркнул, брезгливоотшатнулся от кучи тряпья:

– Все твое богатство?

– Теперь и твое, – бросил Владимир. –Одевайся. Не можем же пойти к тому купцу при всех доспехах?

– Почему? Ах да, дурацкий вопрос. Но в этом тряпье…

Он бурчал, но одевался быстро. Одежда не новая, нопристойная. Не привлекающая внимания, простая, обычная одежка ромея, небогатого, но и не бедного. И достаточно просторная, чтобы укрыть не толькодоспехи, но и оружие.

– Все предусмотрел, – ворчал Олаф. – БогиАсгарда, как ты живешь?

– Погоди, – буркнул Владимир. – Еще не все.

Заранее морщась, сейчас посыпятся шуточки, он вытащилприпрятанный горшочек. Непонимающий Олаф смотрел вытаращенными глазами, какхольмградец зачерпнул что-то вроде дегтя, начал пачкать рожу. Когда ужеполовинка лица стала черной, он не выдержал:

– С дерева грохнулся? Что творишь?

– Куда идем, там меня признают быстро.

– Но… с твоей-то рожей прикидываться эфиопом!

Владимир продолжал размазывать снадобье, и Олаф умолк. Кожадруга стала темно-оливкового цвета. И сам он, черноволосый и кареглазый, какнельзя больше походил на яростного вождя арабов или персов.

– А говорить по-ихнему можешь? – съязвил он.