Тень шпаги - Сергей Раткевич

— Ну, это вряд ли, — заметил он, выслушав очередное, вовсе невероятное с его точки зрения повествование из жизни и подвигов наставника.

— И мне так кажется, — добавил неслышно подошедший Верген. — Это вообще из деяний святого Виона.

— А все остальное? — в один голос спросили Карвен и Фирну.

— Вы думаете, я стоял тут тихонько и слушал, о чем вы болтаете? — фыркнул в ответ Верген. — Делать мне больше нечего! Я только что подошел.

Фирну, спохватившись, вскочил и отвесил низкий поклон. Карвен тоже поднялся, не зная, как теперь быть. Он — то наставнику не кланялся. И что ему теперь — подражать Фирну? Или оставить все как есть, сделав вид, что чего — то не понял? И так, и так плохо. Кланяться вслед за Фирну глупо, раньше ведь не кланялся. Не кланяться вообще, когда рядом с тобой сын барона кланяется, — получается донельзя нагло. Вот ведь задача…

— Сиди, Карвен, — разрешил задачу Верген. — И ты, Фирну, садись. Кстати, это Карвену простительно не знать «Церковную историю», а вот тебе следовало бы. Знал бы — нипочем не перепутал меня со святым Вионом.

— Простите, наставник. — Фирну опустил глаза и, кажется, даже покраснел. Во всяком случае уши точно покраснели.

— Садись, я сказал, — повторил Верген, присаживаясь рядом. — Наставника, раз уж ты им обзавелся, надо слушаться.

Фирну поспешно плюхнулся на свое место.

— И знаешь что, я думаю, нам с тобой не стоит ставить и неловкое положение Карвена, — добавил Верген для эльфа. — Видишь ли, наше с ним знакомство началось с того, что я попросил его о помощи. Какое — то время мы действовали вместе, и лишь потом, когда все закончилось, я предложил ему стать моим учеником… Соответственно, никаких знаков почтения между нами не было.

— Простите, наставник, не сообразил, — виновато промолвил эльф. — И ты, Карвен, прости, я поставил тебя в неудобное положение. Я не хотел. Вот ведь… Еще и заниматься не начал, а уже провинился, — тотчас улыбнулся он. — И всегда — то у меня так!

— Давай ты проявишь свое почтение беспрекословным и точным выполнением всех моих наставлений? — предложил Верген. — А в остальном будешь вести себя гак, будто мы просто хорошие приятели.

— Да, наставник, — откликнулся эльф.

— Вот и договорились. Как я посмотрю, тут еще достаточно еды. Хваленый аппетит эльфов сегодня что — то не слишком разгулялся?

— Эльфы слишком развесили уши, — улыбнулся Фирну. — Времени пережевывать не осталось!

— Ну, не ушами же они пережевывают, в конце — то концов, — вздернул брови Верген.

Фирну и Карвен рассмеялись.

— Итак, ученики, первое и самое главное наставление: хороший солдат должен быть сыт, — произнес мастер Верген, придвигая к себе здоровенное блюдо с жарким.

* * *

Первый министр короля Эттона, некогда простой солдат воротной стражи, а ныне — барон Тамб, сидел один в пустой обеденной зале своего огромного загородного дома.

Была глухая ночь, шумел ветер, тоскливо кричала какая — то птица. Порывы ветра, влетая в открытое окно, безжалостно трепали стоящую перед первым министром свечу. Он смотрел в огонь и думал, что свеча вот — вот погаснет. Но свеча не гасла. Ничего не мог с ней поделать безжалостный ветер. Первый министр очень хотел, чтобы свеча погасла сама, но этого не происходило.

«Ну, погасни же! Погасни!» — заклинал свечу первый министр Тамб, но свеча упорно продолжала гореть.

Не гаснет, не гаснет свеча перед первым министром, а вместо этого… безумные белые мотыльки один за другим влетают в открытое окно, в открытое окно огромного загородного дома, где в большом, совершенно пустом и темном зале сидит первый министр короля Эттона. Один за другим влетают в открытое окно безумные белые мотыльки, влетают и устремляются к свече, к горящей и не гаснущей свече, где безжалостное пламя вычеркивает их крохотные жизни одну за другой…

Первый министр в ужасе смотрел на свечу и сгорающих на ней мотыльков. Смотрел на мотыльков, а видел перед собой пылающие города и села… и людей, с криками бегущих в ночь… В ночь, откуда не будет возврата. В ночь, где их караулят шпаги и пули наемников.

— Светлые Богини! Погасите свечу! — молит первый министр короля Эттона, но свеча не гаснет, не гаснет, не в силах ее погасить сердитый серый ветер. Ничего не могут поделать со свечой лунный и звездный свет. Не погасить ее ночным птичьим крикам. Свеча обладает душой живого солнечного пламени.

— Господи! Погаси свечу! — умоляет первый министр дневного, солнечного Бога. Уж он — то может. Пламя свечи — его дар! Но нечего солнцу делать ночью, не может Солнцеликий прийти на помощь. Горит, горит окаянная свеча, сжигая одну жизнь за другой.

— Запретные Боги! — восклицает наконец первый министр и в ужасе оглядывается, недаром ведь говорят, что убоявшиеся дьявола и отказавшиеся от власти над миром Боги часто бродят у человека за спиной. Их нельзя призывать, это грех… но должен же кто — то погасить проклятую свечу!

— Запретные Боги, погасите свечу! — впадая в грех, шепчет первый министр короля Эттона, но и тогда ничего не происходит. Эти Боги отказались от силы и власти, чем они могут помочь несчастному миру?

Первый министр стонет от отчаяния… а потом дует на свечу, и свеча гаснет.

И ему сразу делается хорошо и спокойно. Потому что он задал вопрос и получил ответ.

— А с кончеными людьми, наверное, всегда так, — сам себе говорит первый министр, смахивая непрошеные слезы. — Им ведь терять нечего. А значит, и беспокоиться незачем…

Первый министр короля Эттона принял решение. Оно безумно. Оно не менее безумно, чем летящие на свечу мотыльки. Первый министр и думает о себе самом как об одном из таких мотыльков, но поступить по — другому он уже не может.

— Ведь если один мотылек может погасить окаянную свечу, то пусть уж погасит, чтобы всем прочим не сгорать без толку, — ворчит он. — А потом… может, я еще и не сгорю? Может ведь мне повезти, раз до сих пор везло?

Первый министр барон Тамб берет лист тонкой бумаги, закрывает окно и вновь зажигает свечу, зажигает и пишет: «Королю Илгену от первого министра короля Эттона, барона Тамба… Все, что я пишу, имеет своею целью спасти оба наши государства от невыразимого злодеяния, кое без сомнения повлечет за собой неисчислимые бедствия, падение нравов и всяческое разорение, а хуже того — гнев Богов, который незамедлительно воспоследует…»

Барон Тамб предает своего горячо любимого монарха, открывая его замыслы врагам. Он не может поступить иначе…

Быть может, потому что он сам родом с границы и у него есть родня по ту сторону, по ту сторону, которую, по замыслу его величества Эттона, нужно предать огню, мечу и магии, а потом бросить на растерзание голоду и болезням. Мальчишкой Тамб часто гостил у своей дальней родни. Он все еще может вспомнить те далекие времена. Людей, которые были добры к нему… сверстников, с которыми он когда — то играл… девчонок, в которых влюблялся…