Жестокие игры - Мэгги Стивотер

Пак

Следующий день — это и последний день перед бегами, и день похорон Томми Фалька. Мои мысли постоянно крутятся вокруг завтрашних бегов, и мне кажется, что это как будто обидно для Томми. Но когда я пытаюсь сказать себе: «Томми Фальк умер», я сразу вижу его и Гэйба в нашем доме и как они бросают друг другу цыпленка.

Когда я ухожу вместе с Дав, Гэйб еще не встал с постели; дверь его комнаты приоткрыта, я вижу, что он лежит и пристально смотрит в потолок. К тому времени, когда я возвращаюсь домой, Гэйб уже успел убрать весь тот хлам, который я свалила перед сломанной частью забора, там, где сквозь него прошла водяная лошадь, — и заколачивает в доски здоровенные гвозди. Я не в силах оставаться в доме, потому что непрерывно думаю о том, что завтра — бега, а завтра — это всего через одну ночь. Потому мы с Финном отправляемся к Дори-Мод, чтобы помочь ей подготовить к рассылке по почте новую партию каталогов. Когда мы приходим домой, то видим, что Гэйб просто преобразил весь наш двор — он повыдергивал все сорняки и свалил весь ненужный хлам в кучу рядом с сараем; но, как я сразу понимаю, это не помогло ему забыть о смерти Томми Фалька. Когда мы с Финном входим во двор, Гэйб смотрит на нас с полминуты, прежде чем на его лице что-то отражается, как будто он наконец-то нас узнал. Руки у него дрожат, и мне приходится заставлять его съесть хоть что-нибудь. Я не думаю, что он останавливался за весь день хоть ненадолго. Когда день переходит в вечер, приходит Бич Грэттон, и они с Гэйбом обмениваются мрачным приветствием. Потом мы все одеваемся и отправляемся на западные утесы.

Гэйб не особо рассказывал нам о предстоящих похоронах, сказал только, что Фальки — «старые островитяне» это значит, что к похоронам не должны иметь отношения ни церковь Святого Колумбы, ни отец Мунихэм и что все состоится на скалах у моря. Финн явно нервничает из-за этого, как будто все, в чем должна участвовать его бессмертная душа, заставляет его переживать, — но Гэйб велит ему вести себя прилично и объясняет, что это точно такая же хорошая религия, как та, которой следовали наши родители, и что Фальки всегда были самыми замечательными людьми, с какими только можно познакомиться. Он говорит все это очень рассеянно, как будто вытаскивает слова для нас из какого-то дальнего хранилища. По моим ощущениям, он тонет, но я не имею ни малейшего представления о том, как именно сунуть руку в эту воду, чтобы вытащить его.

Нам приходится пробираться через нагромождения острых камней, чтобы добраться до западного пляжа, — а этот берег куда более каменист и неровен, чем песчаный, на котором проходят бега. Океан в вечерних лучах светится золотом, а у самой воды горит костер. Мы вливаемся в небольшую группу людей, пришедших на похороны; я узнаю среди них многих друзей отца, рыбаков.

— Спасибо, что пришел, Гэйб, — говорит мать Томми Фалька.

Я теперь вижу, что Томми именно от нее унаследовал свои красивые губы, но хороша ли эта женщина в остальном, сказать сейчас невозможно, потому что глаза у нее красные и распухшие от слез.

Она берет Гэйба за руку. Гэйб говорит так серьезно, что я, несмотря на обстоятельства, переполняюсь гордостью за него:

— Томми был моим лучшим другом на этом острове. Я бы все для него сделал.

Мать Томми что-то отвечает, но я не слышу, что именно, — так поражена, видя Гэйба плачущим. Он продолжает что-то тихо говорить ей, и слезы стекают по щекам женщины каждый раз, когда она моргает. Мне почему-то становится невыносимо смотреть на Гэйба, потому я оставляю их с Финном и отхожу к костру.

Только теперь я понимаю, что это не простой костер, а погребальный. Он дымится и потрескивает, и это самые громкие звуки на всем пляже. Языки пламени на фоне темной синевы неба — оранжевые и белые, а влажный мокрый песок у самых волн отражает огонь, как зеркало. Каждая волна стирает это отражение, а потом возвращает его, уходя. Костер горит уже долго, я вижу целую гору тлеющих углей и золы и вдруг с содроганием замечаю почему-то уцелевший в огне лоскут куртки Томми Фалька, зацепившийся за поленья.