Жестокие игры - Мэгги Стивотер

Шон

Отпустив кобылу Томми Фалька, я присоединяюсь к тем, кто пришел на похороны. В свете костра каждое лицо выглядит незнакомым, пока не присмотришься к нему как следует. Я вглядываюсь в одно, потом в другое; я вижу Габриэля Конноли, и Финна Конноли, но я не вижу Пак.

Я спрашиваю Финна, похожего на чучело, пришла ли с ними Пак, и он отвечает: «Конечно», но больше не добавляет ни слова. Я пробираюсь сквозь толпу собравшихся, касаясь чьих-то локтей, и спрашивая о Пак, и думая в то же время, что веду себя так, словно во весь голос кричу о своих чувствах к ней. Но ее никто не видел.

Бега уже завтра, а я сделал для Томми Фалька все, что мог, и мне бы теперь нужно вернуться в конюшню, но я ощущаю странную внутреннюю пустоту оттого, что Пак где-то здесь, а я ее не нашел. Мне необходимо ее отыскать, и эта потребность беспокоит меня.

На некоторое время я застываю, встав на камень, и пытаюсь представить, где она может быть, а потом начинаю подниматься по тропе на склоне утеса. Уже темно, но здесь, ближе к небу, вечерний воздух еще отливает темной краснотой. На остальном Тисби уже должна наступить ночь, но здесь мы слышим последний шепоток вечернего солнца, издали, из-за протянувшегося на запад моря. Я нахожу Пак на вершине утеса, она сидит, глядя на горизонт, обхватив руками согнутые ноги и уперев подбородок в колени. Она выглядит так, словно выросла из этих скал, из этой земли. Хотя она слышит мои шаги, ее глаза не отрываются от океана.

Я устраиваюсь рядом с ней и смотрю на ее профиль, ничуть не пытаясь замаскировать свое внимание, — ведь сейчас мы с Пак вдвоем, и только она может меня видеть. Вечернее солнце ласкает ее шею, ее щеки. Волосы у Пак цвета травы на утесах, и они то взлетают в воздух, то снова падают ей на лицо, повинуясь ветру. А выражение ее лица не такое свирепое, как обычно, не столь неприступное.

Я спрашиваю:

— Ты боишься?

Ее глаза устремлены к далекой линии горизонта, на запад, туда, где уже исчезло солнце, но осталось еще сияние. Где-то там, вдали, плывет отпущенная мной водяная лошадь, где-то там — Америка Джорджа Холли и вся та вода, по которой странствуют корабли.

Пак не отводит взгляда от оранжевой полосы в конце мира.

— Расскажи мне, на что это похоже. Бега.

На что это похоже, так на битву. Это сплошная мешанина лошадей, мужчин и крови. Там самые быстрые и сильные, там те, кто остался после двух недель подготовки на песчаном пляже. Это прибой, бьющий тебе в лицо, это смертельная магия ноября на твоей коже, это скорпионьи барабаны вместо твоего сердца. Это скорость, если тебе повезет. Это жизнь, или это смерть, или это то и другое, или ничего из этого. Когда-то давным-давно вот этот момент — последний свет дня перед бегами — был для меня лучшим мгновением года. Предвкушение грядущей игры. Но это было тогда, когда мне было нечего терять, кроме собственной жизни.

— На берегу нет никого храбрее тебя.

Она откликается рассеянным тоном:

— Это не имеет значения.

— Имеет. Я тогда на фестивале говорил серьезно. Этот остров ценит храбрость.

Теперь Пак смотрит на меня. Она окрашена красным, она свирепа, она постоянна и переменчива, в ней спрятано все то, что делает Тисби таким, каков он есть. Она спрашивает:

— А ты чувствуешь себя храбрым?

Богиня-кобыла велела мне загадать еще одно желание.

Сейчас я очень сомневаюсь, что оно может исполниться. Но еще помню те годы, когда подобное воспринималось как реальное обещание.

— Я и сам не знаю, что я чувствую, Пак.

Пак чуть-чуть меняет положение рук, ровно настолько, чтобы не потерять равновесия, слегка наклонившись ко мне, и когда мы целуемся, она закрывает глаза.

Потом она откидывается назад и всматривается в мое лицо. Я не шевелюсь, да и она почти неподвижна, а мир вокруг как будто стал совсем другим, незнакомым.

— Скажи мне, чего пожелать, — говорю я. — Скажи, что попросить у моря?

— Стать счастливым. Счастья.

Я прикрываю глаза. Мой ум заполнен Корром, океаном, ощущением губ Пак Конноли на моих губах.

— Я не думаю, что такое возможно на Тисби. А если и возможно, я не знаю, как можно было бы это сохранить.

Ветер обдувает мои опущенные веки, он пахнет солью, и дождем, и зимой. Я слышу, как океан набегает на остров, слышу его вечную колыбельную.

В моих ушах звучит голос Пак; ее дыхание согревает мою шею под воротником куртки.

— Ты скажи шепотом. Скажи то, что тебе самому нужно услышать.

Я поворачиваю голову так, чтобы ее губы коснулись моей кожи. Поцелуй холоден — потому что ветер обдувает мою щеку. Лоб Пак касается моих волос.

Я открываю глаза — солнце исчезло. Мне кажется, что океан заполнил меня, он неукротим и изменчив.

— А что мне самому нужно услышать?

Пак шепчет:

— Что завтра мы победим на Скорпионьих бегах, как король и королева Скармаута, и я спасу свой дом, а тебе достанется твой конь. Дав будет до конца своих дней есть золотой овес, а ты будешь выигрывать каждый год, и люди со всех островов во всем мире будут приезжать сюда, чтобы узнать, как ты заставляешь водяных лошадей слушать тебя. Пегая кобыла унесет Мэтта Малверна в море, а Габриэль решит остаться на острове. У меня будет своя ферма, а ты будешь добывать мне хлеб к обеду.

Я говорю:

— Да, вот это мне и нужно было услышать.

— И теперь ты знаешь, чего пожелать?

Я осторожно сглатываю. У меня нет раковины желаний, которую полагается бросить в воду, произнося то, что загадал, но я знаю: океан все равно меня слышит.

— Получить то, что мне необходимо.